27 июня 1911 г. (186)
Вчера вечером в 1-ом часу мы сидели за чаем, я собиралась выпить еще стакан и ложиться спать. Только поднесла первую ложку ко рту, вижу, в дверях показывается бабушка (Катя?), вся в ночном одеянии, подбородок подвязан белым платком. Мама толкнула меня, мол, бабушка тоже захотела чаю на сон глядя. Но я сейчас же увидала, что дело не в чае, и действительно бабушка со странно открывшимся ртом направилась не к столу, а прямо к маме. Мы все вскочили, видя, что дело неладно. Мама тихонько сказала мне: - "Может паралич?". Все замерло во мне. Наконец, через несколько минут из бессвязных слов бабушки мы поняли, что она сдвинула челюсть. Я попробовала ее лицо, но самой сдвинуть челюсть назад не было возможности. Я поняла, что без доктора не обойтись. Стали хлопотать, думать, что и как. Решили, что я и Макся пойдем в больницу. Отправились, идти было жутко, ночь, совсем темно, тихо, только из-под ворот временами тявкают собаки.
В больнице нам сказали, что надо идти домой к доктору Буркову и объяснили, что живет он на территории фабрики.
Не успели мы сделать несколько шагов, нас нагнал становой на отличной паре. Он подозрительно на нас посмотрел и уехал. Потом нас нагнал велосипедист, слез и через некоторое время вдогонку нам полетел камень, он стукнулся о мост и упал в реку. Было жутко и неприятно.
Мы свернули в еще более темную аллея, шаги наши гулко стучали по каменистой дорожке. Казалось, что кто-то идет за нами. Наконец мы у фабрики, сторож нас пропустил и указал, где квартира доктора. Даем звонок, потом еще и еще, никакого ответа. Наконец мужской голос сказал нам, что передаст доктору нашу просьбу и опять стало тихо.
Проходит 5, 10, 15 минут - никого. Время идет, начинает светать. Я сочиняю все возможные доводы, чтобы уговорить доктора пойти с нами. Думаю о наших: они ведь беспокоятся о нас; мы вдвоем ушли ночью в фабричную местность, да еще после праздника. Вспоминаю лицо бабушки, неестественно вытянувшееся, с глазами, искаженными ужасом. Я не могу больше, звоню снова и снова. Не знаю, что думать, то ли доктору не сказали, то ли сам доктор не хочет идти. Еще звонок и, наконец, слышу шум, шаги, оказывается это сам доктор Бурков, одетый с тросточкой и в шляпе. Ну и досталось нам за наши нетерпеливые звонки. Я страшно рассердилась за такой несправедливый выговор. Доктор и такая раздражительность! Я видела его раньше один раз года три-четыре назад. С тех пор внешне изменился, стал мужественнее, но и некрасивее, только глаза хороши, серые, добрые глаза. Мне думается, ему самому стало неловко за свои слова. Мне жаль, что я мало вложила иронии в свой ответ, сказав, что мне пришлось три раза просить прислугу пойти к нему и разбудить его. На это он мне ничего не ответил. Оставшуюся часть пути мы шли молча, он молча пропускал меня вперед, как вежливый кавалер, молча уступал мне узкую тропинку, так молча мы и пришли домой.
Челюсть он выправил бабушке скоро, в десять минут все было готово. Сказав общее "до свиданья" он ушел, предварительно посмотрев на меня, я это почувствовала. Интересный человек! Крестьяне в нем души не чают; когда бы, где бы, кто бы ни захворал, он всегда идет беспрекословно. Помогает всякому, кто к нему обращается. И при этом кричал на меня, как он кричит на мужиков. Неужели это происходит оттого, что вращаясь к грубой среде, он огрубел и сам. Но как отрадно делается на душе, что недалеко от тебя живет такой хороший человек! Бабушка теперь здорова, если не считать того, то она порвала связки нижней челюсти и видит плохо.
Кончаю дневник. Начала я его 9-го октября 1907 года и кончила 27-го июня 1911, три с половиной года моей жизни записано в этой тетради
Свободное копирование
