Одна жизнь - 20

  001_A_005_2008_04_11 (31-04)

  Сегодня 11 апреля 2008 года. Хочу немножко рассказать поподробнее о Доме правительства, в котором мы жили. Вот мой сосед, я говорил, что я жил... мы жили в 444-й квартире, а Миша Коршунов жил в 445-й, причем первое время это была коммунальная квартира, там жила не только семья Миши Коршунова, но ещё в одной комнате жила одинокая женщина тоже, очевидно, какой-то старый большевик - не знаю. Потом она то ли уехала, то ли умерла - я не помню, и тогда эта квартира вся стала Коршуновых. Так вот, мы с Мишей Коршуновым здорово дружили. А о Боре Ксенофонтове я уже рассказывал. Кроме того, в этом доме жил Юрий Трифонов, к сожалению, я его не помню. Удивительно: Миша Коршунов стал писателем, и в своих книгах он писал про свою дружбу с Юрой Трифоновым, но удивительно, я не могу объяснить себе, почему я не помню совершенно Юру Трифонова, как будто я его и не знал, хотя я помню очень многих ребят, с которыми мы вместе играли, и прочее, и прочее, и потом в этот клуб детский ходили. Ну не были там друзьями близкими, но, во всяком случае проводили время в одной компании, много там было таких ребят нашего возраста - ну, 1923-го, 1924-го, 1925 года, примерно так. И был Лёва Федотов, известный, знаменитый Лева Федотов, о котором несколько лет назад, лет двадцать, наверное, или пятнадцать лет назад довольно много было написано как о мальчике, который предвидел войну. Об этом много писали. Лёву я помню очень хорошо, он, к сожалению, погиб на войне, не вернулся с войны.

  Мне запомнился один эпизод: мы с Лёвкой по какому то поводу подрались, я не помню, что это был за повод, но я ему попал кулаком в нос, и у него из носа пошла кровь. Я страшно перепугался и начал от него удирать, а он - за мной. Я вбежал в свой подъезд, на лифт уже было некогда садиться, и я пешком по лестнице помчался на десятый этаж. А он за мной, по пятам, примерно отставая от меня на три марша лестничных. Когда я добежал до своей двери на десятом этаже, я начал уже звонить, бешено звонить в звонок, чтобы мне скорее открыли дверь. Почему-то оказался дома папа - я не помню, может быть, это был выходной день - и он открыл дверь. А пока я звонил, и пока он открывал дверь, Лёвка уже остался от меня на один марш, то есть я стоял на площадке а он на межэтажной площадке и продолжал бежать по последнему маршу за мной. У него, значит, лицо было в крови, потому что он рукой вытирал нос и тем самым размазывал кровь. Папа, увидав всю эту картину, захлопнул перед моим носом дверь и не пустил меня в дом. Я изготовился, что мы сейчас будем продолжать драться, но, к моему удивлению, мы оба вдруг рассмеялись с Лёвкой, и на этом наша драка закончилась. Умыли его нос и пошли снова на улицу гулять. Вот это у меня такое воспоминание о Лёве Федотове.

  А Миша Коршунов был... мы настолько были близки, что он был единственный человек, которому я рассказал, что нас высылают, отправляют в ссылку из Москвы. Он правда никому не рассказал... при мне... и спустя много-много лет, уже когда я вернулся в Москву, то есть это было лет... а я вернулся в 1974 году, значит - ну, это было где-то в 80-е годы - мы с ним встретились.

  А этому предшествовало следующее. Я ничего о нём не знал. Но вот однажды в газете "Правда" появилась большая статья, в которой была описана история Габора Рааба, Габор звали мальчика, Рааб - это была его фамилия. Это был наш товарищ, который жил в нашем же доме, только если я жил в 22-м подъезде, то он жил в 20-м подъезде и мы дружили. Это была семья, по-моему, венгерского коммуниста, и вот они бежали из Венгрии, и значит, были в Москве, жили в нашем доме. А потом для них, для таких людей, для беженцев из Европы от фашизма построили специальный дом, и им там дали квартиру, и они туда переехали, и мы там у Габора были. И я ничего, конечно, о Габоре не знал, кроме того, что отца его в те же 30-е годы расстреляли. Ну, тогда Сталин расстреливал вообще всех, кого не лень, ну, так же вот и пострадал его отец, а что с самим Габором, я ничего не знал. И вот я читаю эту статью, а статья посвящена какой-то школе, где поставили памятник ребятам погибшим, бывшим ученикам этой школы, которые ушли на войну и там погибли. И в тексте вдруг упоминается Габор Рааб, и о нём написано несколько абзацев, и вообще-то вся статья была ему посвящена, там просто упоминались и другие - но вся статья была ему посвящена. У меня, конечно... у меня аж внутри что-то оборвалось. И внизу подпись: "М. Коршунов". Вот такие вещи там были написаны, которые мог знать только человек, который был знаком лично с Габором. Я позвонил в "Правду", в газету, в редакцию, и мне дали телефон Михаила Коршунова. Я позвонил по этому телефону, мне ответил мужской голос, я сказал: "Мне нужно Михаила Коршунова", он говорит: "Я Вас слушаю". Я говорю: "Вы извините за беспокойство, скажите пожалуйста, а вы в Доме правительства жили?" -"Жил. А кто это?". Я говорю: "А Вы жили в 445-й квартире?". - "Да. А кто это?" Я говорю: "Скажите, а был с Вами такой случай, что вы катались на катке, залитом во дворе, упали и попали бровью на замерзший в лед обруч металлический из бочки, и Вас кто то вёл в поликлинику, которая была во дворе в нашем же?". "Да. Но кто это?". Я говорю: "Миша, это Волик Шварц". "Волик! Ты живой! Откуда? Что?" Туда, сюда... И вскоре мы с ним встретились в музее этого Дома на набережной. Музей меня как-то разыскал, я уже не помню, как; разыскал, попросил написать о семье... Там, в этом музее - он теперь называется музей имени Юры Трифонова, и называется он "Музей Дома на набережной", где собраны материалы о людях, которые были репрессированы, уничтожены - жильцы этого дома - о людях, которые ушли на войну и не вернулись с войны, и которые вернулись. Там на одном из стендов есть моя фотография и несколько слов. И, кроме того, в архиве этого музея есть материалы о моей семье, об отце и маме, которые у меня были, и часть которых я передал в этот музей. Вот такая история. Мы с ним, значит... Там на одно из собраний меня пригласили, я пришёл, увидал Мишу Коршунова, и я к нему... мы, конечно, друг друга не узнали. Ну, я узнал, когда мне сказали, что это Коршунов, а я спросил. Вернее, нет: там он что-то выступал, ему предоставили слово, он выступал, и я увидал, что вот он, Миша Коршунов. Когда кончилось это собрание, я к нему подошел и говорю: "Здравствуй! А я - Волик Шварц". А он в это время писал книгу, он писателем стал и писал книгу, которая называлась или называется "Тайны и легенды "Дома на набережной". Интересная книга, и в ней несколько абзацев посвящено и мне, нашей с ним истории.

  А история была такая. Было Первое мая, мы с ним гуляли по двору, народу во дворах было мало, а надо сказать что там во дворах... в каждом дворе было три двора, а во дворе был бассейн. И вот в первом дворе около одного из бассейнов лежали плакаты. Фанерная доска большого размера на палке, и на ней красками, не масляными, а... Как они называются? Я уже забыл... Красками, которые легко смываются, были написаны какие-то лозунги, призывы "Да здравствует Первое мая!", и там прочее. Мы с ним взяли один из лозунгов и окунули его в воду, и нам очень интересно показалось, как эта краска - акварельная краска, вспомнил название! - смывается водой, и как по воде идут цветные разные круги. Мы очень занялись этим, забыли, где мы и что мы, нам и в голову не пришло, что мы делаем политическое преступление, и это где-то продолжалось там, я не знаю, 10-15 минут, потом нас зацапали и отвели нас в комендатуру, в доме была комендатура, и довольно долго нас там продержали. Ну, кончилось всё благополучно, комендант, в общем, оказался хорошим человеком. Он в конце концов прочитал нам лекцию на тему, что мы натворили, и отпустил нас. И, по-моему, родителей даже и не вызывали, а может и родителей вызывали, я сейчас не помню. Я помню, как родителей вызвали по другому делу, сейчас расскажу. Вот такая история... И да, она могла в то время - а это 30-е годы - окончиться очень плачевно. Ну, вот попался такой человек, который пожалел мальчишек.