Мой первый прямой контакт с американской медициной относится к 1990 году. Я был принят на работу в лабораторию медицинской школы в Нью-Йорке. Прежде, чем получить страховой полис, надлежало пройти амбулаторное обследование в учреждении, которое я назвал бы “поликлиникой для сотрудников”. Правда, поликлиника не имела своих лабораторий и других подсобных структур и пользовалась услугами ближайшего госпиталя, входившего в комплекс медицинской школы. Среди прочих тестов требовалось сделать рентгенографию грудной клетки. Дней через десять после завершения обследования из поликлиники позвонили мне на работу и просили зайти к доктору. Я пришел и был уведомлен, что на снимках у меня обнаружена опухоль легкого. Для уточнения диагноза снимок нужно повторить. Моя очередь через две недели. Не стану рассказывать о своих ощущениях на протяжении этих двух недель и еще последующих десяти дней, пока поликлиникой был получен ответ. По прошествии этого времени поликлинический доктор подтвердил диагноз, но направил меня на компьютерную томографию (“кэтскен”) для его уточнения. Было определено и время исследования на томографе - через два с половиной месяца. Прошло и это, сложное для меня, ожидание. Наконец получены данные компьютерной томографии. Проводивший исследование врач зашел в зал, где я еще пребывал на томографическом столе. Он сообщил, что опухоли нет, а то, что приняли за опухоль - просто ограниченное обызвествление ребра...Я облегченно вздохнул и рассказал домашним о дамокловом мече, присутствие которого ощущал более трех месяцев.
Это приключение здорово меня удивило. Прежде всего потому, что достаточно неприятный непроверенный диагноз был сообщен больному до окончательного подтверждения или исключения патологии. Удивительными были и сроки, потребовавшиеся для обследования. Я думал о том, что если бы диагноз подтвердился, возможность помочь больному через три с лишним месяца вполне могла быть упущенной. В то же время я понимал, что уточнить диагноз можно было после первой рентгенографии: стоило вывести обнаруженные изменения в краеобразующую зону и сделать дополнительный снимок.
Медицинское образование в США - это глубоко продуманная система, которая не является правительственной структурой. Базовые предметы (биология, химия, физика) изучаются в колледже, специальные - в медицинской школе, усовершенствование по специальности проводится в резидентуре. Организация работы в резидентуре является частью этой системы. Силами резидентов обеспечивается рутинная работа стационаров. Резидент четвертого года патронирует обучающегося третий год и так далее по нисходящей...Резидентура для всех! Об этом приходилось только мечтать в Союзе, где и в ординатуру, и в аспирантуру попадали только избранные, причем не обязательно лучшие. Не могу не отметить, что нагрузка, выпадающая на долю резидента, представляется мне антифизиологичной и подрывающей здоровье.
Действительно, в США есть прекрасные условия, чтобы стать врачом высокой квалификации. Длительность обучения (одиннадцать и более лет - в зависимости от избранной специализации) и другие особенности медицинского образования в США как будто не оставляют места для появления плохих специалистов.
Вопрос, который я хочу сформулировать, может показаться некорректным: откуда в Америке берутся безграмотные врачи?
Для того, чтобы объяснить возникновение этого вопроса, вернемся в палату, где я проснулся после наркоза.
Профессор-кардиохирург, который меня оперировал, прекрасно выполнил свою работу. Я по достоинству могу оценить его искусство и понимаю, чем ему обязан. Я не попал в незначительную группу (1-2%) смертельных исходов, о которой меня предупреждали и благоденствовал, насколько это было возможно в послеоперационном периоде.
На второй день меня поставили на ноги. Не могу сказать, что я был похож на героя. Затем начался первый этап реабилитации с дозированным, постепенно увеличивающимся объемом нагрузки, под надзором опытных, квалифицированных специалистов. Я не уставал завидовать блестящей организации всего, с чем сталкивался.
Через шесть суток после операции (пять сердечных шунтов), в довольно “сыром” виде, я был выписан домой. Все шесть дней я видел оперировавшего меня профессора ежедневно, и мы были довольны друг другом. Перед выпиской хирург сообщил, что дальше меня будет наблюдать кардиолог. Через три недели состояние ухудшилось, нарастала одышка. Кардиолог - профессор с солидным стажем - на мои жалобы отвечал однотипно: “Я не понимаю, что с Вами происходит”. Я попросил аудиенцию у оперировавшего хирурга и получил ее. Доктор удалил из плевральной полости больше литра жидкости, пожелал успехов и исчез из моего поля зрения на четыре месяца. Одышка прошла, я окреп, смог сесть за руль и ровно через полтора месяца после операции вышел на работу. Не могу сказать, что восстановился полностью, но работать мог.
Спустя некоторое время одышка появилась вновь. На многократных рентгенограммах грудной клетки специалисты не обнаружили ничего плохого. Ведущий меня кардиолог продолжал повторять знакомую фразу: “Я не понимаю, что с Вами происходит”. Между тем к одышке присоединился отек лица, особенно век, “пляска сонных артерий”, которую было видно невооруженным глазом, отек ног. Ходить я стал “короткими перебежками” - отдыхал через каждые 10-15 метров. При последнем посещении кардиолога я получил рекомендации: с отеком век обратиться к окулисту, с отеком ног - к семейному доктору, относительно повышения остаточного азота - поговорить с нефрологом, с одышкой - навестить пульмонолога. На прием к последнему кардиолог записал меня сам. Для меня было очевидно, что все симптомы относятся к единственной патологии — смещению средостения, и позиция кардиолога казалась более, чем странной. Однако, ни к кому из рекомендованных специалистов я не попал. На следующий день на работе я почувствовал себя совсем отвратительно, в середине дня с трудом добрался до госпиталя. Пригласили хирургов, и на этот раз из плевральной полости удалили 1650 (!) миллилитров жидкости. Кардиолог сказал, что к пульмонологу и другим специалистам теперь идти не нужно...Меня оставили в госпитале и через восемь дней , после безуспешных попыток справиться с затянувшимся осложнением консервативно, прооперировали, выполнив декортикацию легкого. Оперировал ассистент профессора, а сам профессор, оперировавший мое сердце, однажды подошел ко мне - после моих настойчивых вопросов, сообщили ли ему о том, что приключилось с его недавним больным.
Потом я сменил кардиолога, не умеющего определить более полутора литров жидкости в плевральной полости, но вопрос о том, откуда в США берутся безграмотные врачи, остался для меня безответным.
Свободное копирование
