Ленинград - Милуоки через Нью-Йорк - 42

СУБЪЕКТИВНЫЕ ЗАМЕТКИ ОБ АМЕРИКАНСКОЙ МЕДИЦИНЕ

В одно прекрасное для меня июньское утро 1994 года, окончательно проснувшись после наркоза, я с удовольствием ощутил себя землянином и открыл глаза.

“И что же я увидел?” Это вопрос из известной в Союзе притчи, которая называлась “Благодарный больной”. Звучала она так: “В городской отдел здравоохранения. Жалоба. Я, имярек, был совершенно слепым. Два месяца назад в городской больнице мне сделали операцию и я прозрел. И что же я увидел? Вместо трех кусков сахара дают два, простыни проглажены плохо...”

Мне не хотелось бы уподобляться герою этой притчи. Поэтому с самого начала хочу определить свою позицию. Я с глубоким уважением, благодарностью и любовью отношусь к медицине американской, с любовью и сочувствием - к медицине российской. Именно через эту призму воспринимаю разные стороны медицинской жизни в этих странах.

Итак, я открыл глаза, и что же я увидел?

Я находился в отделении кардиохирургии одного из госпиталей города Милуоки, штат Висконсин. Вначале мне показалось, что меня еще не вывезли из операционной. Палата своими размерами напоминала операционный зал. Ванная комната могла сойти за предоперационную. Несмотря на это, в палате стояла только одна кровать. Рядом с кроватью - тумбочка с телефоном. На стене напротив на кронштейне укреплен телевизор. Наличие небольшого дивана и двух кресел укрепили меня в мысли, что это все же не операционная. Над изголовьем - лампа дневного света. Концы двух трубок были расположены чуть ниже лампы. Через одну подавался кислород, вторая оказалась соединенной с вакуумной системой. Мои голени охватывали муфтообразные мешки, которые автоматически надувались, сжимая, а затем “отпуская” их. Так осуществлялся массаж ног для профилактики венозного застоя. Капельница, к которой я был подсоединен, оказалась снабженной устройством, временами подававшем тревожные звуковые сигналы. Это означало, что переливаемый раствор достиг контрольной отметки и его необходимо пополнить. Сигналы воспринимались и больным, и на сестринском посту. С сестрой можно было связаться или по громкой связи, или нажав кнопку звонка. Впрочем, такая надобность возникала редко. Наверное, не ошибусь, если скажу, что кто-нибудь из персонала заглядывал в палату через каждые 15-20 минут. Каждый выполнял свою функцию: убирал палату или измерял температуру и давление, приносил лекарства и следил за капельницей или приносил еду и питье. Во время “кормления “ через кровать перекидывался мостиком сервировочный столик, а сам больной, с помощью кнопочного устройства, мог придать койке и своему неокрепшему телу удобное положение.

Периодически мое внимание привлекал шум мощного мотора, доносившийся снаружи, то приближаясь к зданию, то удаляясь. Когда я смог подойти к окну, источник шума был обнаружен без труда: вертолет садился или взлетал с крыши расположенного напротив госпитального здания. Я неоднократно наблюдал эту картину и каждый раз вспоминал мою работу в санитарной авиации в Союзе. Вот одна история из этой практики.

П о л е т

В середине семидесятых наш ленинградский институт был переведен в более высокую категорию. Это вело, в частности, к прибавлению в зарплате и некоторым другим благам для сотрудников. Приказ пришел в середине финансового года. Увеличить зарплату надлежало немедленно, а деньги на реализацию этого должны были поступить несколько месяцев спустя. Дирекция попала в сложную ситуацию. Нужно было уволить определенное количество сотрудников или предложить всем так называемым “высокооплачиваемым” научным работникам взять месячный отпуск за свой счет, чтобы не выходить за рамки бюджета. Более гуманным был признан второй вариант. Несмотря на свою “высокооплачиваемость”, я не имел возможности месяц существовать без зарплаты. Я устроился на это время в санитарную авиацию при Ленинградской областной больнице в качестве дежурного нейрохирурга. На ставку полагалось отработать несколько дежурств на дому. В дни дежурств следовало сообщать о своих перемещениях диспетчеру и быть доступным для вызова, другими словами, иметь под рукой телефон.

Однажды диспетчер сообщил, что есть вызов в Волосово - районный центр в 130 километрах от Ленинграда. За мной была послана санитарная машина и мы поехали на Смольненский аэродром (примерно 20 километров от дома), где базировался отряд санитарной авиации. На КПП к нам присоединился летчик, и мы выехали на летное поле. Я огляделся и не обнаружил никакого аппарата, похожего на летательный. “На чем полетим?” - спросил я у летчика. Он указал мне на какую-то стоящую на земле кабинку с хвостом, застекленную со всех сторон. Я решил, что это шутка. Однако, появились два авиатехника и принесли зачехленный винт. Сняв чехол, они стали прилаживать винт к упомянутой кабине, и она обрела черты двухместного вертолета. Мы с летчиком разместились в кабине. Думаю, что не ошибусь, если скажу, что на девяносто процентов кабина была прозрачной. Только сиденье и полоска пола имели материальный вид. Летчик взялся за тумблер, чтобы включить мотор. “Подожди!” - закричал техник и полез к винту подкручивать какую-то гайку. “Пошел!” - дал он следующую команду. Я перехватил руку летчика, потянувшуюся было к тумблеру: “Спроси у него еще раз, все ли он довинтил...” Летчик сказал мне пару слов на вполне доступном языке, и мы полетели.

Была ранняя весна, снег еще лежал на полях. Лежал он и во дворе больницы, где нам надлежало приземлиться. Летчик сделал круг и сказал: “Сесть я не смогу - завязну. Придется тебе прыгнуть.” Неприятный холодок пробежал по спине. Я ответил: “Хорошо. А где парашют?” Летчик объяснил, что парашют не потребуется - вертолет зависнет низко. Вертолет снизился, дверца была открыта. Я взял в руки чемоданчик с нейрохирургическими инструментами, сел на пол, свесив ноги за борт, и приготовился к прыжку. “Голову только пригни! - напутствовал меня летчик, - чтобы винтом не рубануло!” Я провалился в снег по пояс и по-пластунски (чтобы “не рубануло винтом”) выполз из-под вертолета. Вертолет улетел, а мне предстояла рутинная работа - я пошел в операционную.

Такая история вспоминалась мне каждый раз, когда я видел из окна госпиталя вертолет, садившийся на его крышу или взлетавший с нее.