* * *
Его издатель решил устроить вечеринку в честь выздоровления Диди. Там были Моран, Пурталес и много других писателей. Счастливая Диди не отходила от своего брата, а тот в свою очередь не отходил от Э., которая была прелестна и пока еще не показывала зубы!
Около часа ночи я упрекнула мужа в том, что за весь вечер он ни разу не обратился ко мне.
Он ответил:
– Свою сестру я знаю уже тридцать пять лет, а вас – только семь!
Я почувствовала, что мой мир рушится. Я вынула из сумочки ключи от нашей квартиры и вручила их ему:
– Вот ключи. Я не желаю оставаться с мужем, который меня предал.
Я произнесла это очень громко. Разговоры стихли. Все сочли, что я ужасная женщина. Мегера. Я чувствовала себя так, словно жизнь кончена. Хозяйка дома молча подала мне пальто. Мне казалось, что я лечу в пустоту.
Очнулась я в больнице Вожирар, в отделении, предназначенном для людей, найденных без документов. Меня подобрали ночью на тротуаре… Я проснулась от криков соседей по палате. Подняла голову. У одного живот был вспорот ножом, другая отчаянно жестикулировала, стоя на кровати, а две медсестры суетились вокруг, пока санитар обливал ее холодной водой. В конце концов ее утихомирили с помощью укола, и тут пришел мой черед.
– Спасибо, – сказала я им. – Я прекрасно сплю.
Еще в клинике в Берне я научилась, как надо вести себя с санитарами и как отказываться от их зверского лечения. Я сделала вид, что засыпаю. Моя хитрость удалась, и они перешли к следующей кровати. Я пыталась хоть что-то вспомнить.
Я твердила себе: «В Париже есть человек, который может забрать меня отсюда. Мой муж». В конце концов с этой мыслью я заснула. Но очень скоро меня начала бить лихорадка. На следующий день появился санитар, приставленный к нашей палате. Он сильно кашлял. Ангельским голосом я посоветовала ему принять пилюли. «Они слишком дорогие», – ответил он мне.
– Вот, возьмите мой жемчуг. В больнице ведь кольца не нужны.
Я сняла кольцо и протянула ему.
– Если я могу что-то для вас сделать, говорите, только быстрее.
Пока он пробовал жемчуг на зуб, проверяя, не фальшивый ли он, я вздохнула:
– Ах, это слишком сложно, вы не сумеете.
– Все равно скажите.
– Мне нужно выбраться отсюда. У меня платье под рубашкой.
– Вот как… Вы можете ходить?
– Да, конечно, и даже бегать!
– Я на минутку оставлю открытой дверь в конце сада. Идите туда не торопясь, не бегите, если вас остановят, скажете, что пришли навестить больного.
Таким образом я сбежала и вернулась домой на площадь Вобан.
Униженная и отчаявшаяся: ведь меня хотели оставить в этой больнице.
Идти мимо консьержей было мучительно – в вечернем платье, с растрепанными волосами, дрожа от холода, потому что пальто я потеряла во время ночного обморока. Позже я узнала, что они были в курсе всего происходящего, как все консьержи в Париже, и даже одними из первых узнали о случившемся!
Полицейские дважды приходили к нам убедиться, что мой муж не имеет ни малейшего желания забирать меня из больницы для нищих. Но им не удалось ни увидеть Тонио, ни побеседовать с ним по телефону. Так они и не решили, что со мной делать. Дверь Тонио оставалась запертой, и только голос моей золовки сообщал им, что ее брат спит и что они отправят друга навестить больную. Полицейские вынуждены были обратиться к консьержке, которая пришла в больницу, пока я спала, чтобы опознать меня…
Я вошла в свою комнату и обнаружила там спящую в одежде женщину.
В четыре часа Тонио должен был уезжать в Тулузу. Впервые я не собрала ему чемоданы. Эта мысль мешала мне уснуть, и я наконец встала, чтобы выполнить эту несложную обязанность, которой ни разу не пренебрегала.
Свободное копирование
