С детства 1888 г. до 1914 г. - 17

 Эльжбета

 (1880 - 1903)

 Эльжбета была старше меня на 7 лет. Когда Масалкин готовил Никанора и Вильгельма в городское училище, ей уже было лет 15, и она легко усвоила всю ту премудрость, которою обладал наш "гувэрнэр", т. е. научилась читать и писать. Так как в школу ее отдавать не предполагали, то зубрить грамматику и решать задачи по арифметике ей не пришлось.

 В это время я помню ее как жизнерадостную девчонку, которая не очень помогала маме в работе. Запашники звали ее "паненкой", ей разрешалось позже поспать. От соседних евреек она научилась вышивать, вязать, украшала салфеточками и бумажными цветами наши "парадные" комнаты. Развела цветы в палисаднике перед домом.

 Старшие в доме осенью и зимой ложились спать в 8 часов вечера, а Эльжбете иногда разрешалось посидеть с керосиновой лампой за вышивкой и даже за книгой.

 Когда Никанор и Вильгельм были в Лепеле мне иногда удавалось посидеть с ней. Очень не хотелось спать. Я ведь вставал часов в 9 утра.

 Когда мне было лет 9, дед Стефан с сыновьями переехали в Стадолище, а Весницк передали в пользование моему отцу в ожидании покупателей на него. Землю сдали запашникам, а управлять делами должен был дед. Деду нужна была хозяйка и помощник. Бабушка была еще жива, но она вывихнула ногу и ходила с костылем. Решено было послать с дедом в Весницк Эльжбету. Помню у нее слезы на глазах, когда решался этот вопрос.

 В пустом доме, состоящем из 3 комнат, с молчаливым дедом, который ложился спать в 8 часов вечера, осенние и зимние вечера были очень тоскливыми. Рукоделие не помогало. Началось увлечение чтением книг и работа воображения. Меня иногда посылали в Весницк погостить неделю-другую. Меня очень тянули к себе книги. Книги доставали у священника, у евреев, кое-что из Лепеля. Во всяком случае, мы с ней прочли несколько книг Тургенева, Гончарова (приложение к "Ниве") и даже одну книгу "Братьев Карамазовых" Достоевского. У меня развивалась бессонница. Я вставал и начинал на коленях молиться, Эльжбета пугалась, чтобы я не сошел с ума, и меня отправляли в Соболево. Так было несколько раз.

 В Кубличах жили мелкие рядчики по строительству: Ярошевичи и Юшкевичи. Летом они работали на строительстве, а зимой большей частью бездельничали. У Ярошевича был сын Бронислав, который впоследствии сделался техником. Эльжбета через евреев познакомилась с его сестрой, а потом и со всем семейством. Бронислав стал приезжать в Весницк. Родителям это не особенно нравилось. Безземельный мещанин в женихи не годился.

 Весной Бронислав уехал на постройку. Его отец взял подряд на строительство костела. Началась тоска, идеализация этого героя. Осенью тоска усилилась. Появились новые знакомые: лесной объездчик Дозит - сентиментальный латыш и другой такой же латыш Микенас. Они привозили конфеты, но были довольно скучные люди и тоже не женихи. Соседние шляхтичи Кандыба, Пашаевич были и того хуже - совершенно неотесанные и неуклюжие хлеборобы. А в воображении уже царили Рудин, Райский. Эльжбета начала вести дневник. Мама нашла его и потребовала чтобы я прочитал, что тут пишется. В дневнике часто повторялось: "Боже, сжалься надо мной". Настроение было угнетенное. Жизнь бесцветная, скучная, никаких перспектив впереди и полная беспомощность и непонимание, куда направить свои силы. К сельскому хозяйству, к коровам, к курам - никакого интереса.

 Мама часто приезжала в Весницк. Они вместе ткали замысловатые полотенца, скатерти. В этом отношении они многому научились у старой Витковской, матери Елены.

 Появился жених: землевладелец, бывший ротный фельдшер Глинский с лихо закрученными усами и с бачками, похожий на Ноздрева, мужчина лет 35. В мужском обществе он рассказывал неприличные анекдоты и держался как петух. Совсем не походил ни на Райского, ни на Печорина, больше смахивал на кучера. Он прожил в Соболеве дня 2 и сделал официальное предложение, причем сразу же заговорил о приданом, чтобы отец дал ему вексель на тысячу рублей, если наличных денег нет. Маме он тоже не понравился. К общему удовольствию, отец почти выгнал его, и он больше не появлялся.

 Приезжал из Виленской губернии дальний родственник в сюртуке с форменными пуговицами, очень вежливый и услужливый. Говорил, что он работает в Петербурге машинистом. Он тоже посватался. По проверке оказалось, что он работает где-то швейцаром. Конечно ему тоже отказали.

 На Весницк нашлись покупатели, крепкие мужички. Они с весны переехали на положение запашников, а осенью, после уборки урожая, дед должен был переехать в Соболево. Когда созрела рожь, они вдруг стали забирать себе весь урожай заявляя, что теперь все ихнее. Купчая крепость еще не была утверждена нотариусом. Отец выехал в Борисов и наложил запрещение на утверждение документа. Так начался судебный процесс, который тянулся несколько лет. Отцу пришлось ездить в Борисов и Минск. Появился адвокат - еврей Мышковский, который приезжал даже к нам в Соболево и острил над "помещиками", какими мы себя считали. Демонстрировалось мое умение быстро читать и хорошая память. Я пересмотрел "Ниву" сотни раз и все картинки знал наизусть. Меня он называл "дипломатом", а Никанора за увлеченность лошадьми - гусаром.

 В Весницке дед позиций не уступал. Урожая и сена ему не давали, но он держал там двух коров и лошадь и занимал весь дом, а новые владельцы теснились в кухне и в запашницких хатах.

 У нового владельца было 3 сына: Василий - благообразный, белобрысый с окладистой бородой, любил поговорить об образованности, он окончил народное училище, держал с дедом нейтралитет; Иван - бывший солдат тоже был вежлив и в дела отца не вникал; младший - Захарик был горяч, строптив, и угрожал выбросить деда из дома. Эльжбету они не обижали, но держались в изоляции. Она опять коротала зимние вечера в одиночестве, начала курить, худеть. К весне оказалось, что у ней чахотка.

 Когда я поступал в городское училище она уже была серьезно больна. Купчую крепость расторгнули, но надо было вернуть задаток, а деньги уже были израсходованы. Новый покупатель оплатил все издержки, а на руки маме уже после смерти отца пришлось что-то около 300 рублей.

 Пробовали Эльжбету лечить и в Лепеле, но было уже поздно. Она умерла в один год с отцом, 23 лет от роду. Погибла бессмысленно и бесцельно, а способности и запас сил у нее был. Только не нашлось им применения.