Площадь Разгуляй - 13

Глава 13.

«Латышский» Детский дом, куда меня спустя год перевезли из спецкорпуса детприемника, располагался здесь же, в Москве, на… Новобасманной улице, 19. И поныне главные его корпуса стоят по обеим ее сторонам. Да, те самые, с виду ухоженные здания у сада Баумана. С входом в то, что рядом с садом. И входом в здание напротив — с овальными фрамугами в верхней части тамбурных дверей. Овалы были всесильны! Миновать их оказалось невозможным…

Почему меня сюда привезли? Почему мусора, отобрав мое и прилепив мне чужое имя, запрятав меня сперва в Таганку, потом в Даниловку, почему они перевели меня сюда, рядом с местом, откуда вывезли? зачем? Эти вопросы пришли, как только я невольно сравнил свое голодное существование в вонючей вольнице Даниловского кичмана и начавшуюся сытую жизнь в ослепляющей чистоте боксов–одиночек детдома. Почему меня – одного и того же там и здесь — там морили голодом, а тут сытно и вкусно кормят, там били, а здесь… Полюбили, что ли? Но так не бывает! О, овалы в дверях — они очень загадочные фигуры!

Более загадочные и страшные, чем даже… зеркало! Я поверил в это предположение. Поверил и принял к сведению.

С раннего детства я побаивался зеркал. Не доверял им: мне казалось, что кроме тех лиц, что я сам вижу в зеркале, кроме того пространства, что удается в нем разглядеть, непременно есть еще и совсем другие предметы, о которых мы не знаем, и уж конечно иные существа, чем красующиеся перед волшебным стеклом. Тем более, если случалось оказаться в кабине лифта между зеркалами и с замиранием сердца наблюдать непостижимую, инфернальную прямо таки, бесконечность собственного и соседей лиц…

Это было непостижимо фантастически и потому страшно!

Возможно, — и даже наверно! — стойкий страх перед глазамиовалами дверных фрамуг дома по Новобасманной улице был своеобразным отражением глубочайшей настороженности к зазеркалью. И именно фрамужные овалы, когда я нежданносчастливо ощутил непонятную перемену существования своего – от страшной «детской» тюрьмы в бывшем Даниловом монастыре в живое тепло «латышского» детского дома, — именно овалы дали мне понять неоднозначность мира, в котором оставили меня родители мои, и в котором мне предстояло существовать.

Действительность оказалась неожиданной, чудовищной. Но я, конечно же, не мог тогда это уразуметь. Потому, клюнув на «живое тепло», причину появления на Новобасманной объяснил себе тем, что… сменив мне имя, они… потеряли меня. Всего тогдашнего. С никакой еще биографией и адресом моего-не–моего дома. Потому, позднее, в одной из бесед с моей воспитательницей, чуть было не проговорился, что жил с родителями рядом совсем, в двух шагах, по Доброслободскому переулку. А она перед тем спросила меня, не помню, по какому поводу: а до Даниловского детприемника, ты где жил–то в Москве?… И окончательно уверовал: я потерялся!

А овальные фрамуги по верху дверей, истязавшие меня, они–то знали, что должно со мной произойти. И будто предупреждали — не уставали предупреждать — об опасности! Это–то я понял сразу: опасность! И, не подсказывая путей спасения от беды, они и не звали в их страшный, — я это тоже заметил, — мертвенный свет… Но разве разберешься сразу?

Ко времени, когда меня поместили в детдом, латышей (прибалтов) в нем было меньше трети его воспитанников. Это были сироты погибших на войнах офицеров русской армии — прибалтийских выходцев. В спецграфах наших анкет они все числились детьми белогвардейцев. Жили скверно и голодно. Но где–то со второй половины 20–х вдруг всех стали хорошо кормить.

Ежедневно водить в душ. Часто менять нижнее и постельное белье, которого навезли навалом. Главное — перестали наказывать голодом! Наркомпросовские комисии в это же время, под началом «ученой тети Лины» и кучи других врачей, начали отбирать якобы нуждавшихся в лечении воспитанников в отдельные группы. Их переводили в новые помещения у сада Баумана, там меняли им имена и фамилии. По двое размещали в крохотных камерах–палатах. «Ученая тетя Лина» и на новом месте их навещала. После чего дети из этих групп стали исчезать…

Куда? Зачем? На лечение? Но ведь именно в такие группы отбирались самые здоровые мальчики и девочки! И там, по рассказам возвращенных в дом № 19, их особенно хорошо корми–ли и лечили. Все это было непонятно, а потому страшно…

Командовала Детдомом «старая большевичка» Варвара Яковлева, революционная подруга–любовница народного комиссара просвещения товарища Бубнова. Он наезжал к ней час–то. Принимали наркома Андрея Сергеевича запросто, без церемоний. К нам он относился по–доброму. И, казалось, знал всех в лицо и по именам, даже по именам смененным, когда с визитами бывал в группах у сада. Мы не сомневались поэтому, что исчезновения, которые нас держали в страхе, без него не обходились. Яковлева была женщиной сухой, властной и жесткой. О ее жестокости среди обслуги ходили легенды. С нами она не общалась. Обращалась, только когда ей это было необходимо.

Старшие воспитанники страшились ее: они были уверены, что исчезновения детей происходят и по ее команде.

Нами занимались пожилые надзиратели — мужчины и женщины — «воспитатели». Большинство их прежде служило в учреждениях и войсках ВЧК–ОГПУ–НКВД. Значит, были специалистами своего дела. У нас их интересовал наш быт, дисциплина, режим. В душу к нам они не лезли. Строги были «по делу».

Попусту не придирались. Зря не наказывали. Сами же наказания сводились к «отставке» от сладкого, к замечанию или выговору перед строем, наконец, к «карцеру» аж до трех суток! Виновного запирали на световой день в хозяйственной комнате…

И все это — в одном, столичном, городе с Даниловским приемником и Таганкой. С «воскресными днями», с шумками, по–жарными, собаками и ледяными душами… не иначе — красный уголок системы. Ее Ленинская комната… Радоваться бы нам всем — воспитанникам такого детдома! Благодарить советскую власть за любовь и ласку. Но что–то не выходило с благодарностью…

Снова начались недобрые сны. И в них опять все тот же овал.

Проклятый овал. Теперь уже не «на той стороне Новобасманной».

Теперь прямо во мне… И старшие ребята рассказывают ночами страшное. И страх — во все тех же исчезновениях. И почему–то еще более страшный страх — в шепотом рассказываемой балтийской сказочке о любимом поросеночке, которого нежили и корми–ли… А потом… А потом…

Старшие ребята ночами мечтают о Балтии — каждый о своей. Они вспоминают о родителях. Которых, боюсь, вспомнить никак не могут. Зато могут придумать и «над вымыслом облиться слезами»… Не родиться бы…

Ближе всех заведующая учебной частью детдомовской школы № 13 Евдокия Ивановна Маркова. Первая моя учительница. Это она разглядела тяготение моё к книге. И однажды привела в свою библиотеку — она с мужем жила в «зоне» детдома, в корпусе напротив, где после войны расположился военный комендант Москвы. И это она, Евдокия Ивановна, привела меня в ставшую моей Пушкинскую библиотеку, что у Елоховского садика. А позднее — в библиотеку Дома строителей по моему Доброслободскому переулку, который снился мне еще дома. Ну, а потом — и в библиотеку партпросвещения Бауманского райкома партии в Бабушкином переулке, которой тогда командовала подруга ее — супруга сталинского наркома Клима Ворошилова.

Сама Евдокия Ивановна, по какой–то своей надобности, работала в этих библиотеках часов с четырех вечера. И впредь никогда не забывала зайти за мной, бессчетное число раз расписаться за меня в детдомовском «арестантенгроссбухе», устроить меня поуютнее в библиотечном зале. А потом отвести засыпающего «домой», обязательно заведя к себе и накормив чем–нибудь вкусненьким на дорожку… через дорогу — на другую сторону Новобасманной улицы, в «мой» корпус. Кстати, в нем, уже после войны, разместились редакционные кабинеты Гослитиздата.

Пушкинская библиотека известна была мне давно, аж с младенческих моих лет, когда я выучился писать и читать, — именно в каком вот порядке: сперва писать. Я гулял с фрау Элизе по улицам, подходил к афишным тумбам. На них, прежде всего, замечал рисунки и яркие, удивительные заглавные фигурки–буквы. Придя в садик или домой, я их рисовал по памяти.

А родители или сама фрау Элизе никогда не забывали объяснить мне их смысл. Только и всего. Именно в Пушкинской библиотеке я буквально напал на обширнейшее великолепное собрание литературы о животных — на книги, что заставили меня думать о них как о самых близких мне существах на земле. Заставили их любить искренне, по–настоящему — оберегая и спасая, когда я получил к тому возможность. Конечно же, именно эти книги и привели меня через несколько лет — не на долго, правда — в кружок юннатов при Московском зоопарке, в добрую ауру великих радетелей российской природы профессора Мантейфеля и Чаплиной, его научной сотрудницы. Но это — позднее. Пушкинская библиотека стала моим книжным миром, что как поводырь слепца вёл меня всю мою дальнейшую жизнь к истинной любви…