Глава 12.
Когда я начал видеть и водички попил из чьих–то рук, — это случилось через несколько дней, — лягавая тетя Рая сказала, что у меня имя неправильное, и что правильное мое имя — «Виктор». «Виктор Белов». Я не понимал: почему мое имя «Бэна» – ненастоящее? Но лягавая тетя Рая звала меня «Витек». Я не откликался. Она сердилась. И снова хлестала меня — как Оливера Твиста — свернутым жгутом, который мочила под краном, снова била меня рукой по лицу… Но и плакать я не мог. Она еще сильнее сердилась. Снова и снова била. И кричала: «Падло!» и «Мамзер!»
Так прошли весна и лето. Когда выпал снег, новая тетя лягавая Соня вывела нас гулять. За осень и зиму в Таганке, за весну и лето в Даниловке я забыл, как гуляют «на воле». Потому на прогулке захлебнулся воздухом. Лягавая тетя Соня сперва подумала, что я умер. И позвала мусора Егора отнести меня в «покойницкую». Дядя мусор Егор в покойницкую меня не отнес: сказал, что живой я. Он взял меня на руки, как папа или Александр Карлович. Отнес в камеру, на койку. Укутал меня одеялком. Посидел рядом, сказал: «Чего с детями творять?..».
В Даниловке, как и в Таганке, мы ни во что не играли — сидели или лежали на койках, спрятав голову, и плакали. Звали – каждый — своих мам и пап. Я тоже прятал голову под одеялком и тоже звал папу и маму. И вспоминал страшную Таганку с ее «воскресными днями» — по воскресеньям нас гнали в баню… В бане всех по очереди мыли рогожей в огромной облупленной черной ванне. Синяя мыльная пена рвала глаза. От боли и страха перед ней дети кричали. «Баньщик» дядя мусор Яша ругался, тыкал в лицо мыльной мочалкой. Мыло тогда залезало в рот. Сразу вываливалась рвота… Мыло называлось страшно: «мыло КА»! И пахло еще страшнее — оно было «от насекомых»! Я думал: зачем насекомые прислали такое страшное мыло? Ведь насекомыми были любимые дедушкины пчелы! Но они всем дарили очень вкусный мед!.. За рвоту дядя мусор Яша больно сек виновников мыльной рогожей и кричал: «Кабыздохи!». Он оттирал наши лица тряпкой от швабры, а само вырванное убирал с совка или с пола лицом преступника, держа его за шею…
Зимой в бане было очень холодно — мало стекол в окнах…
Из–за сквозняков дети «болели кашлем». Тех, кто болел сильно, куда–то уносили. Насовсем. «Ну, и слава Богу, — говорила тогда лягавая тетя Роза. — Отмучились, ангелочки!..»
Таганский кичман всегда «шумел» — днем и ночью, — «гудели» малолетки. Мусора орали на них. Когда крик переходил в вой, мы знали: это лягавые мусора метелят пацанов и сучек палками от метелок, или «гладят по–таганскому» лопатами. Когда же малолетки «базлали», мы знали: лягавые мусора «гладили» их шлангами для воды или пороли «цепками» — цепными по–водками для собак. Велосипедными цепями малолеток начали пороть в самом конце моего пребывания в Даниловке, когда страна стала входить в эпоху сплошной индустриализации и появились отечественные велосипеды «Харьковчанка».
Зимой малолетки «психовали» — «бесились». Тогда в камеры на длинных поводках запускали овчарок. Собаки зубами хватали детей, а мусора — «проводники» выдергивали их за по–водки в коридор. В коридоре выдернутых «топтали» — калечили ногами. Больше всего малолетки боялись ног лягавых теть: тети лягавые ходили в высоких, на шнурках, ботинках. Их острыми носами, подбитыми железными подковками, лягавые тети били пацанов «под низ» живота — «под снасть»! После нескольких метких ударов теть пацаны переставали кричать… «Успокаивались»…
Сучек лягавые тети топтали в лицо и в живот — обязательно до беспамятства калеча жертву. Позднее, в лагерях, я убедился: женщины женщин не щадят — уничтожают. То же наблюдал я в Сибири, в волчьих стаях: никогда волчица не оставляет живой соперницу… Закон природы.
Еще я заметил: здесь, в Даниловке, «наши» собаки зубами нас не рвут, не кусают даже, а только «фиксируют»! А рвать – дело натасканного «человека». Или человека без кавычек, в отличие от неокавыченных собак: не было случая, чтобы даже при психовке, когда и собаки бесились, какая–нибудь из них укусила ребенка. Они даже не фиксировали лежачих! Все было не так в Таганке: там собаки тоже были «человеками». Из–под собак, после топтания, малолеток там «вязали» — «кидали» в «ласточки». И тоже насовсем утаскивали. От животного ужаса перед лающим на них огромным зверем многие пацаны и сучки — особенно самые маленькие — сходили с ума. Они ведь не мог–ли уразуметь, что страшно не само чудовище с клыками в рычащей пенной пасти, а дядя мусор–проводник, что держит по–водок и изрыгает брань и «команду»: «фас! фас!». Старшие из малолеток начинали заикаться и мочиться непроизвольно…
Этим лучше уж было бы погибнуть: их начинали ненавидеть и преследовать не только чужие, но и «свои». А уж этото –страшнее любого топтания!
Экзекуции с собаками и топтанием провоцировали вселенское «беснование»: потерявшие остатки разума несчастные малолетки стаями набрасывались на оплошавших мусоров и лягавых теть, рвали их взаправду, стараясь выдрать глаза, откромсать железками «мужицкую снасть», проткнуть «заточкой» живот теть лягавых, воткнуть им лом в промежность, отрубить пальцы… Частенько это им удавалось — в одиночку справиться со стаей беснующихся малолеток невозможно: дорвавшись до мести, они затихают только на «замоченной» жертве… С «высоты» опыта–возраста приходит понимание государственного значения Таганок, — да и Даниловок, — которых по стране — тьма. Они исподволь готовили кадры исполнителей, которые должны были физически — не бумажными приговорами и постановлениями — прикончить миллионы смертников, в «мирное» ли время, или на готовящейся войне. Воспитанники Таганок и Даниловок задачу эту с честью выполнили: вослед расстрелянным в 30–х годах чекистам, они и без горячих сердец и чистых рук намолоти–ли наганами и пистолетами ничуть не меньше покойников, чем все вместе армии мира, оснащенные самой, вроде, убойной техникой и технологией. И вошли после войны офицерским корпусом в «пятые полки» — спецкоманды «исполнителей воли народа» (иначе — воли Политбюро ЦК КПСС). Народа, который они, приведись только, прикончили бы тотчас в память о том, что с ними, детьми, этот народ проделывал…
На «бесновку» в Таганке прибывали пожарные. Для них эти вызовы были праздником, заслуженным отдыхом после изнурительной «топорной» работы на сотнях в сутки московских пожарах. В зимнюю стужу струями ледяной воды из брандспойтов они вышибали еще не разбитые стекла окон в корпусах, замывали пацанов и пацанок в малые камеры, «прижима–ли» их в углах и на койках. «Уговаривали»… После часаполутора подобных процедур дети немели… Когда все «успокаивалось», являлся «лепило» — фельдшер дядя мусор Гриша Штипельман[1]. Он щупал толстыми пальцами лед. Сопел. Говорил: «Чего это вы, товарищи? Ведь детей простужаете же! Кончайте, кончайте!». Уходил к себе. Пожарные слушались его: свертывали шланги. А дяди мусора и лягавые тети начинали очищать ото льда малолеток… Однажды, на моих глазах, они «очистили» и тетю лягавую Мусю… Вывалившиеся кишки из разорванного малолетками ее живота разрезали и выбросили…
…Сколько лет прошло…
Вмороженные в лед детские слезы все светятся, все светятся мертво. И вечный от этого света ледяной озноб схваченной морозом памяти моей. Увидал спустя много лет мощный гранитный торс замороженного нацистами Карбышева. Не впечатлил. Не смотрелся после таганской «баньки». Техника казни сходна, но не равнять же пусть мучительную смерть старого генерала со страстями доведенных до сумасшествия детей. А их, тоже раненых шоком стужи, на моей памяти куда как больше полусотни за одну зиму в Таганке… Еще на памяти моей душераздирающие вопли–призывы детей к родившим их. Крики, что все казнят и казнят меня безжалостной памятью…
Свободное копирование
