Тогда дворцовое хозяйство было в полном почти беспорядке, многие помещения пустовали, и людям, связанным с музеем, дозволялось жить в разных флигелях и строениях. Предоставили такое странное помещение и нам — в самом дворце, в отдаленном коридоре, где не было даже воды. Дали какие-то антикварные руины вместо кроватей, ящики взамен стульев, но мы обрадовались несказанно и весело и бивачно зажили с мамой — за городом, впервые за много лет. А Вера Владимировна рисовала Павловск, была в недурных отношениях с Анной Ивановной, и их с Александром Семеновичем тоже приютили в какой-то халупе в глубине парка.
И вот 25 июля 1957 года — эту дату я запомнил, — встретив в парке Веру Владимировну и Александра Семеновича, я робко пригласил их зайти в наш «дворцовый апартамент», и они сразу и весело согласились. Помню, как артистично и непринужденно повесил Александр Семенович свой плащ прямо на крюк по самой середине потолка, поскольку, разумеется, вешалки не было, равно как и лампы на крюке. Помню, как все мы дружно и как-то очень беззаботно смеялись. Александр Семенович был прелестный, остроумнейший, язвительный и доброжелательный вместе рассказчик. Тогда рассказал он одну из коронных своих новелл. Как священник в деревне Петрова Горка, отец Игорь, в пасхальную ночь напился, заперся в церкви, а когда прихожане стали стучать в двери, высунул пьяную физиономию и рявкнул: «Не воскрес и не воскреснет!» И тогда селяне пришли к Александру Семеновичу, чтобы он помог им сочинить жалобу на отца Игоря. Жалобу предполагали отправить в райком КПСС…
История сама по себе смешная, а уж представить, как богобоязненный и совершенно старорежимный, ненавидящий коммунистов Александр Семенович пишет в райком жалобу на священника!..
В годы моего студенчества и лютой бедности мы с мамой жили очень замкнуто и, казалось, навсегда потеряли связь с интеллигентными знакомыми. Тот вечер был своего рода возвращением к жизни, к той ни к чему не обязывающей, веселой и легкой светскости — утомительной в больших количествах, но без доли которой люди просто чахнут. Наши гости отнеслись к нам нежно и предупредительно, видимо ощутив нашу заброшенность и оторванность от естественной среды: в ту пору мы были далеко не на равных, но что-то возникло — быть может, не тепло, просто некая ласковая заинтересованность. Они восприняли нас как людей своей стаи, отбившихся и одиноких. И стали нам тонко и настойчиво помогать вернуться к самим себе. Сейчас мне кажется, что эти два человека увидели во мне ту отчужденность от нашей действительности, которую ощущали и они, но сумели преодолеть. Возможно, потому, что были вдвоем, возможно, они обладали запасом некоторого мудрого и снисходительного цинизма, которого я был лишен. Не знаю. Тогда это казалось просто подарком судьбы.
Мы с мамой влюбились в них со всей страстью заброшенных и одичавших интеллигентов. Встречались почти каждый день, ходили друг к другу в гости. Гуляли по парку, порой и по ночам. Всякая мелочь становилась событием, игрой. Иногда Вера Владимировна, например, приносила селедку, и мы спорили, как долго мы сможем ее не есть, а просто разговаривать. Это называлось «бороться с похотью»…
Первый же после нашего знакомства старый Новый год мы встретили в Ленинграде вместе, в квартире Веры Владимировны. Это стало с тех пор неукоснительной традицией: какие бы перипетии ни случались, как бы ни расходились наши жизни (порой мы не встречались месяцами), за редкими и всегда очень нас всех огорчавшими исключениями, Вера Владимировна и Александр Семенович (или один из них) приезжали к нам с мамой каждый год 13 января.
Из нас четверых теперь остался я один.
Свободное копирование
