Реальностью становилось страшное слово «распределение»: близилось окончание института. Пока же надо было писать диплом. Я уже чувствовал себя античником — выбранная роль прорастала в профессиональную привычку.
Античность требовала не только латыни, но и немецкого языка: классиками истории античного искусства были именно немцы. Частным образом языки преподавали в ту пору в основном люди интеллигентные и в чем-то обездоленные (уроки стоили до неприличия дешево), и именно посредством приверженности языкам я знакомился с людьми чрезвычайно интересными. Так было с «латинистом» — Марком Наумовичем Ботвинником. Теперь же судьба свела меня с еще более колоритным персонажем. Немецким я стал заниматься с дамой по имени Фаина Исааковна Пассек. И первые мои впечатления оказались на удивление близки испытанным при знакомстве с Марком Наумовичем Ботвинником. Та же неаккуратность — Фаина Исааковна опоздала почти на час. То же решительное пренебрежение к внешним формам этикета и одежды — при своем более чем почтенном возрасте и тучности, она пришла в детских носочках с каемкой и какой-то довоенной одесской панамке. В ней было меньше петербургского лоска и меньше рисовки, чем у Марка Наумовича, судьба же ее была куда страшнее. В конце тридцатых она работала в Институте Маркса — Энгельса — Ленина, и, разумеется, знание языков, не говоря о национальности, обрекало ее — еще более, чем других, — на арест.
Она провела в заключении много лет, хлебнула настоящего ГУЛАГа. Не было в ней, однако, никакой злобы или раздражения, просто строгая, но вовсе не без юмора, житейская мудрость и снисходительность, да еще спокойное бесстрашие. Когда она будничным голосом сказала нам, незнакомым людям: «Никита на кукурузе помешался» (имея в виду тогдашнюю «кукурузоизацию» всего сельского хозяйства, страстно вводимую Хрущевым), мы испугались. Удивительно, что и к сталинскому режиму не было у нее ненависти, скорее спокойное и даже снисходительное презрение. Трудно было поверить, что эта смешливая, бедно и вульгарно одетая женщина так много знает. А она свободно говорила на трех языках, прекрасно играла на рояле, маленьким, но верным голосом пела старинные ирландские баллады, читала все на свете. Правда, в суждениях она бывала пугающе категорична, но как-то обходилась без фанатизма. Как и Марк Наумович, она больше любила разговаривать, чем преподавать, но учила меня хорошо. Я взял всего несколько уроков, не предполагал «знать язык», но умение с этим языком обращаться, понимание структуры — все это я получил, а это немало. И английское произношение Фаина Исааковна мне хорошо поправила — с ней выучил я «Аннабель Ли» Эдгара По: «It was many and many a year ago, / In a kingdom by the sea…»
Через нее познакомился я с еще одной такого же типа дамой (к стыду своему, не помню, как ее звали). Дама была строгая, еще постарше, чем Фаина Исааковна, тоже проведшая долгие годы в лагерях, но как-то эпически относившаяся к минувшему и сохранившая веру в идею грядущего коммунизма. Пытала меня, что думаю я про Сталина, была рада, когда я сказал, что, по моему мнению, он был кровавый злодей, но «не вызывал мелких чувств».
Фаина Исааковна почти весело рассказывала кафкианские истории про лагеря. Как ее совсем было уже повезли на заседание «тройки» (верный расстрел). Но в первый раз не нашли замок от цепи, которой была закреплена лодка. Второй раз перевозчик напился пьян. А на третий день и «тройка» уехала. «Так меня и не расстреляли».
Свободное копирование
