Мы жили в Лаврушинском переулке, аккурат напротив Третьяковской галереи. Юношеская душа была романтически настроена на величие отечественной живописи, «Боярыню Морозову» я увидел в глубине анфилады, звонили робкие колокола далекой церкви (в Ленинграде церковного звона я не слыхивал), и впечатление было серьезное. Но главным моим «профессиональным потрясением» стала, конечно, Дрезденская галерея. Перед возвращением в ГДР ее коллекция экспонировалась в Москве.
То, что я видел в Эрмитаже, я узнал задолго до того, как стал по-настоящему интересоваться искусством. Там не было потрясений. Здесь же передо мной оказались вещи, пришедшие в музей с репродукций, на встречу с которыми я никогда не надеялся. Но уже знакомые до тонкостей.
Мы приходили в Пушкинский музей по пропускам, рано утром, еще до открытия. Шли вдоль начинающейся, но уже длинной очереди (пожалуй, именно с Дрезденской галереи и пошла мода на «престижные выставки»). И нас впускали в совершенно пустые залы. Было ощущение избранности.
Встреча с «Сикстинской Мадонной» казалась нереальной. Окончание третьего курса — звездный час студенческого самосознания, когда начинаешь что-то понимать и всерьез думать о профессии. В Эрмитаже уже немыслимо было долго оставаться перед наизусть знакомыми картинами. Здесь мы стояли подолгу. Уже научились кое-что различать в искусстве, а видели вещи впервые. Может быть, именно тогда я по-настоящему оценил тонкую и подробную изобразительную поэзию Средней Италии — через «Портрет мальчика» Пинтуриккьо, теперь уже всем едва ли не надоевший, а тогда ставший откровением. И цвет у венецианцев — это темно-винное кипение среди черных переливов у Веронезе в «Мадонне семейства Куччина». Чудится, до этого я не знал, что такое колорит.
В общежитии было смрадно и тягостно, но Москва сохраняла неисчерпанную таинственность. Мы, конечно, без конца мотались по подмосковным: прекрасно было Коломенское с непреклонно устремленной в небо тяжелой и светлой колокольней, запущенное Кусково с мутными гладкими прудами, кокетливое, барско-провинциальное, но величественное Архангельское, хрупкое Останкино с бесконечными сервизами, баженовское Царицыно с его странным, фантасмагорическим несбывшимся величием, руины так никогда и не завершенных дворцов… Вышагивали километры в поисках кваренгиевского фасада где-нибудь на Садовом кольце. Внимательно изучали тоталитарную эклектику (оба эти слова не были известны тогда) послевоенного метро, не умея оценить отважную и скупую фантастичность ранних станций («Кропоткинской», например). Немало времени провели на ВСХВ (Всесоюзная сельскохозяйственная выставка, которая потом стала Выставкой достижений народного хозяйства — ВДНХ), сохранившей все одуряющее великолепие сталинского ампира. Боюсь, что золоченый фонтан «Дружба народов» нам скорее нравился…
Свободное копирование
