Года два наше общение с Марком Наумовичем ограничивалось нерегулярными уроками, половина которых посвящалась просто трепотне, но трепотне высокой пробы, когда во всех суждениях старшего собеседника — живая, небанальная мысль. Со временем я научился отличать плевелы от злаков. Перестал обращать внимание на желчность, постоянный негативизм, слышал только главное, то, что от другого бы не услышал никогда.
Уроки то были регулярными, то затихали.
Мы мало чему научились. Тем не менее основы языка я понял, мне нетрудно проверить цитату, при необходимости и разобрать текст. Марку Наумовичу было действительно веселее разговаривать с нами, чем заниматься латынью.
Учебник же, которым мы пользовались, сам по себе заслуживает упоминания. Это был школьный учебник пятидесятых, дань недолгому государственному увлечению классическим образованием. Возможно, не такой уж плохой, но идейный до идиотизма. В списке латинских изречений был такой пассаж:
«Si vis pacem, para bellum (древнеримская пословица, соответствующая политике современных поджигателей войны). — Если хочешь мира, готовь войну.
Si vis pacem, para pacem (та же пословица, измененная в соответствии с мирной политикой Советского Союза и стран народной демократии). — Если хочешь мира, организуй (готовь) мир».
Это сейчас выглядит столь нелепо, что приходится дать ссылку: С. П. Кондратьев и А. И. Васнецов . Учебник латинского языка. М., 1954. Думаю, однако, повинны в безумном дополнении не авторы, а какие-нибудь чиновники или просто цензура. Но это, что называется, а propos.
Марк Наумович еще не раз возвращался в мою жизнь, существенно мне помогая.
Когда я окончил институт, Марк Наумович почтил меня предложением написать рассказик в «Книгу для чтения по истории Древней Греции». Относился он к моим сочинениям благосклонно, но чуть насмешливо, меня это злило, но исподволь — учило. Не говорю о том, что работа эта меня спасала: познав истину на государственной службе, я рад был любой литературной поденщине, а уж писать с Марком Наумовичем — просто счастье.
Он помогал мне больше, чем я замечал. Как-то незаметно помог получить «часы» в Герценовском институте, потом предложил участвовать и в книжке «На семи холмах» (о Древнем Риме), давал какую-то редактуру.
А подружиться мы не смогли, и вовсе не просто из-за разницы в возрасте. Я был по-юношески непримирим, а Марк Наумович видел во мне человека слишком благополучного (вот уж где он ошибался!) и, уж во всяком случае, далекого от диссидентства и любящего респектабельность (что являлось истинной правдой). Я дарил ему свои книжки, он мне свои. Какой он подготовил «Мифологический словарь» — по тем временам такое издание было просто откровением! И все же ему судьба не дала возможности сделать то, что позволял талант.
Думаю, он мог бы написать прекрасную большую книгу об Античности, не историю, не учебник, не пресловутую «научную монографию», а прекрасную и мудрую книгу (нынче ее бы назвали «авторской») о наших отношениях с древностью, о разных путях проникновения в нее, книгу эссеистическую и бесконечно личную, где были бы и воспоминания об учителях и собственной жизни, о своем вхождении в лабиринты истории, о причудах Клио и о многом другом. Знаю, он писал что-то в стол, и отнюдь не историческое. Что-то очень личное. Кусочки он мне читал, и это была хорошая проза.
Сказать, что этот блестящий, мудрый, желчный, циничный и бесконечно добрый человек состоялся, — нельзя. Он не сделал и доли того, что мог бы сделать. Такой живой, разный, остроумный, едкий и добрый, неуживчивый, странный… Многого в моей жизни не свершилось бы без него.
Свободное копирование
