Тогда же, летом 1954-го, я впервые вошел в служебные коридоры Эрмитажа. Там у нас была практика.
Руководил ею Владимир Францевич Левинсон-Лессинг. Он еще не читал у нас лекций, но его спокойное обаяние, то, насколько дома чувствовал он себя в Эрмитаже, производили сильное впечатление. Вероятно, я впервые — после Альфреда Рудольфовича — столкнулся с естественным европеизмом. Я видел потом, как разговаривали с Владимиром Францевичем его заграничные коллеги, как непринужденно говорил он на всех языках, как его слушали: потрясающая его эрудиция, спокойное знание, абсолютная профессиональная культура — все это сразу становилось очевидным. Так и хочется сказать, что нынче таких людей нет, и не только в Эрмитаже. Боюсь, что эта банальная ламентация близка к истине.
У нас были небесполезные занятия музейным делом — карточки, топография. Но особый сюжет — отдел античного искусства.
К тому времени я уже выбрал себе специальность. Точнее, сделал вид, что выбрал. Единственное, чем можно было заниматься, кроме отечественного искусства, — Античностью, о Западе, как я уже упоминал, нечего было и думать.
Тут я проявил некоторое коварство. Мне нравилась античная история, нравилось читать Плутарха и Ксенофонта, и я решил, что буду писать о древности. Занятие почтенное, а под это дело можно, во-первых, несколько дистанцироваться от советской проблематики, а во-вторых, выхлопотать и факультатив по латинскому языку, против которого никто в академии возражать не станет. А там как бог даст. Классическое образование всегда пригодится. И в самом деле, так все и вышло, к тому же именно пристрастию к латыни я и обязан знакомством с человеком, сыгравшим в моей жизни вроде бы и не очень большую, но, по сути, очень важную роль, о чем будет вскорости рассказано.
В силу изложенного я и был определен в античный отдел.
Моя неискренность была наказана часами смертельной скуки. Одно дело читать в русском переводе античных авторов и блистать, подобно Онегину, осколками эрудиции, а другое — сидеть часами в отделе античного искусства Эрмитажа. Там тоскливо пахло старым камнем, гипсом, пылью, да и сотрудники источали холодную надменность (что вообще Эрмитажу свойственно). Сразу давали понять: этот музей — место не для всех. И ежедневно, ежечасно надо кланяться и благодарить начальство, судьбу и сотрудников, что тебя, ничтожного, допустили в святые стены. До сих пор меня тошнит, когда над человеком ставят нечто, что выше его самого, как бы мал он ни был. И к сожалению, вкуса и любви к музейному делу оказалось в ту пору у меня так мало, а вольнолюбия, лени и нежелания сидеть на одном месте так много, что практика стала для меня гнетом, как, каюсь, и сами музейные кабинеты.
Весьма поучительно открылись передо мною эрмитажные кулисы. Милая Мария Петровна Ваулина (занимавшаяся геммами, которыми намеревался заняться я) встретила меня приветливо, и благоволение ее сразу вызвало медоточивое раздражение остальных. Надменная Анна Алексеевна Передольская, заведующая отделом («Она — профессор», — неласково сказала Мария Петровна), меня едва заметила, другие дамы слегка язвили. Я делал вид, что читаю какие-то немецкие фолианты, изнывал от тоски и оживлялся, лишь отливая гипсовые слепки с инталий. Античность в музейных ее реалиях решительно мне не нравилась, я скучал и норовил сбежать при каждом удобном случае.
Свободное копирование
