В середине июля 1954 года в Неву вошли шведские корабли.
Иностранные! Сине-золотистые шведские флаги. Сенсация. Сон, не может быть! Иностранцы на улицах практически не встречались. А тут сразу — тьма.
На набережной скопились молчаливые, застенчиво-агрессивные толпы. Смотрели на серые, очень аккуратные и не очень большие корабли, на маленькие фигурки моряков.
Стали причаливать катера.
На берег сошли невиданной чистоты матросики в отдаленно напоминающей нашу, но все же в «не нашей» форме, выбритые, как артисты из заграничных фильмов, и офицеры, странно элегантные, в великолепно сшитых мундирах с незнакомыми неяркими золотыми шевронами. Они ослепляли не интеллектом — просто цивилизованностью: легко говорили по-английски, при необходимости переходили на немецкий. Да и матросы вполне сносно — не нам чета — объяснялись по-английски. Эту заграницу можно было потрогать, с ней можно было немножко поговорить. Разговоры, впрочем, сводились к тому, понравился ли Ленинград. Вокруг каждого матроса (офицеров стеснялись) образовывалась небольшая толпа. На него напирали, почти молча, настойчиво, заискивающе и беспощадно. Шведы были растеряны и смущены, не понимали, почему они — такая диковинка, и аккуратно отвечали на вопросы барышень «женат ли?» и на просьбу обменяться адресами. «How do you like our city?» — робко спросил я чисто мытого, загорелого, нежнокожего, как барышня, шведского матроса, севшего рядом со мной на скамейку у Зимнего дворца. Это была первая в моей жизни фраза на иностранном языке, сказанная иностранцу. Он ответил с неведомой нам «заграничной» приветливостью и столь же неведомой веселой улыбкой. От этого юного шведа я узнал, что три полоски на воротнике могут быть не только в честь трех побед русского флота, но и трех побед Нельсона, что шведские моряки — англоманы, что все их офицеры «безукоризненно» говорят по-английски…
Потом приходили норвежские, датские корабли. За каждым моряком упорно тащилась маленькая толпа с добровольцем-переводчиком. Иностранцы затравленно и смущенно улыбались и обычно спрашивали, где можно посидеть и выпить пива. Поскольку пиво можно было выпить только у ларька, да и то в случае, если его «завезли», то вопрос повисал в воздухе. Я говорил едва-едва, точнее, просто произносил отдельные слова, но не стеснялся навязываться в переводчики и наслаждался: «говорю на иностранном языке с иностранцем». Томился, мне очень хотелось уметь говорить, но заниматься все еще было лень. Пока я лишь играл в языки. Но увлеченно. Настоящая страсть возникла после поездки в Москву — об этом позднее.
Свободное копирование
