Двадцать седьмого марта случилось два совершенно разномасштабных события, которые, как мне кажется, могут обозначить конец послепохоронной эпохи. Некую цезуру. Еще ничего не менялось. Две недели оставалось до первого признака новых времен — отмены «дела врачей».
В тот светлый и чуть пасмурный вечер немалое число студентов — хотя и не так много, как я ожидал, — пришли послушать двух знаменитых тогда художников: Юрия Михайловича Непринцева и Владимира Александровича Серова. Они недавно вернулись из Москвы — были допущены рисовать Сталина в гробу. И теперь рассказывали о своих впечатлениях.
На обоих лежала печать избранничества, отчасти и испуга. Непринцев сделал просто робкий и старательный доклад. А Серов — человек, наделенный высочайшим даром коммунистической дипломатии, очень умный и совершенно лишенный нравственности, этот испуг интерпретировал как сдержанное благоговение. Один лишь раз рассказчик позволил себе «открыться», так сказать, «не сдержался»: «Какой он был красивый в гробу…» — сказал он. И словно бы смутился этого порыва восхищения в сдержанной и скорбной речи. Всю свою жизнь Владимир Александрович Серов сумел отменнейшим образом срежиссировать, умея всегда сервировать самую реакционную и даже низкую идею как выстраданное, глубоко личное движение души.
В тот же день объявили амнистию. Сразу после похорон Сталина Берия повел игру, похожую на ту, давнюю, когда перед войной он, сменив Ежова, стал изображать либерала. Тогда освободили нескольких видных, репрессированных при Сталине людей, в среде интеллигенции даже заговорили о Берии с надеждой. Но амнистия теперь распространялась лишь на тех, у кого срок был не более пяти лет, стало быть политических заключенных она не коснулась.
Вскоре города наполнились угрюмыми и мрачными личностями — вчерашними уголовниками. По Ленинграду стали ходить милиционеры — по двое, с встревоженными, испуганными лицами, с рукой на кобуре. Это было внове, боялись тогда другого, и непривычная тревога вползала в открытые очередному страху души. Еще один страх. Получалось, что без Сталина — страшнее.
Хотя — он как был, так и остался. Мы жили в тени фантома так же, как прежде — в тени живого вождя.
Свободное копирование
