Лето 1952-го, лето окончания школы и поступления в институт, было временем новой волны страха перед всем (надо было избежать военной службы — еще и поэтому обязательно попасть в вуз), а у нас с мамой к тому же была своя «великая депрессия» — пик нищеты. Поездка на автобусе становилась проблематичной, и предпочтительней оказывался трамвай: весь маршрут стоил тридцать копеек, а автобусный билет — в зависимости от расстояния — можно было наездить и на рубль с лишним. А дешевле всего — пешком.
Но и здесь мама совершила подвиг. Она мучилась из-за этой бедности, конечно, ведь случалось, что и за квартиру нечем было заплатить (а квартплата была совершенно символической), терпеть унизительные объяснения с дворниками.
Все же она научила меня тому, что я назвал бы «веселой бедностью».
Мы могли потратить последнюю десятку на какую-нибудь милую ерунду. Купить что-то вкусное, билеты в театр или галстук для меня (галстуков было в продаже много, и они стоили как раз десять рублей). Мы жили гораздо беднее большинства, но куда легче и веселее. Мама учила меня радоваться мгновению, вечный страх взяв на себя.
А я ведь был тогда театралом и меломаном. Особенно с тех пор, когда меня стали пускать на вечерние представления, куда детям «до шестнадцати» ходить воспрещалось. Даже вечерние походы в кино, где безумных и злобных детей, как на дневных сеансах, не было, а перед фильмом устраивались жалкие, но порой милые концерты, стали событием. А уж вечерний «взрослый» театр! Считалось, все это стоило относительно недорого (мама постоянно поддерживала меня в этом удобном для меня заблуждении), тем более эти «выходы в свет» были куда как редкими — только в кино бегал я постоянно. Входной же билет в филармонию стоил немногим дороже автобусного. Зал редко был полон, и на хорах почти всегда находилось место на краю банкетки. В Малый зал — а какой он был прелестный, скромный и как я его любил! — ходить было еще дешевле. Публика в филармонии по-прежнему собиралась скромная и серьезная, модного народа и вовсе не случалось. Только раз я видел там «бомонд», когда гастролировал Вилли Ферреро — первый дирижер-иностранец, к тому же знаменитый вундеркинд тридцатых годов. Концерт был удивителен еще и тем, что сыграли совершенно неслыханную у нас вещь, по тем временам «формалистическую» и ставшую откровением для всех, кроме разве профессионалов, — «Болеро» Равеля.
Удивительно, как в те годы борьбы с Западом все же ухитрялись ставить, и вовсе не плохо, заграничную классику. Правда, неизбалованный зритель, замученный Сталиным на бронепоезде, естественно, рвался в театр, где звенели клинки и развевались плащи. Но и в самом деле был весел, как шампанское, «Дон Сезар де Базан» Филиппа Дюмануара и Адольфа д’Эннери в «Пассаже» (тогда так, и только так называли нынешний Театр имени В. Ф. Комиссаржевской) в постановке Владимира Кожича с великолепным Честноковым в заглавной роли, с отличной музыкой Свиридова, танцами, драками, страстями. Честноков и Пушкина сыграл (или так тогда показалось?) отлично, там же в «Пассаже», в пьесе «Александр Пушкин» Д. Дэля. И был еще холодный блеск дерзких декораций Акимова в Театре комедии… Но любая западная классика вызывала недовольство: «Театры звякают рапирами, надев короткие штаны», — негодовал официозный поэт-сатирик.
Зато наши театры не стеснялись изумлять публику творческим отношением к известным произведениям. В Театре им. Ленинского комсомола поставили спектакль «Закон Ликурга», что называется, «по мотивам» очень тогда читавшейся «Американской трагедии» Теодора Драйзера. Но чтобы в гнусной Америке все стало окончательно гнусным, вовсе не задумываясь об авторских правах или элементарном приличии, переделали конец. У Драйзера на электрический стул шел реальный убийца — Клайд Гриффитс. В советском театре — невинный пролетарий, жертва неправедного буржуазного правосудия.
Свободное копирование
