Я жил словно в параллельных мирах.
Книжный валдайский роман вовсе не мешал легким ленинградским флиртам — все было столь же невинно, как и письма, которые я сочинял. Когда же моя милая провинциальная барышня приехала учиться в Ленинград, я пытался по возможности продлить эпистолярные восторги, но эмоции мои стали стремительно затухать — ничего не нужно мне тогда было, кроме возвышенных мнимостей…
Росла новая волна триумфальной показухи. Москва застраивалась небоскребами. В Ленинграде летом 1951 года начался невиданный ремонт центра: на Невском покрыли дорогу роскошным асфальтом, убрали трамвай, проспект стал невероятно широким, новым, автобусов и троллейбусов хватало — всем нравилось. Никому и в голову не приходило, что трамвай никому не мешал, что не худо бы просто начать строить жилые дома…
Да, странные годы — начало пятидесятых. Видимо, их объективная странность совпала с моим взрослеющим сознанием, с обостряющейся восприимчивостью, с растущей склонностью замечать всякого рода парадоксы. Да и действительно, восемнадцать лет — тот возраст, когда все видится внове. Но было и чему удивляться.
На фоне откровенного идеологического террора стали появляться у нас и серьезные послевоенные заграничные фильмы, которые старались, видимо, сервировать как обличающие «капиталистическую действительность». Открылся иной порог откровенности, безжалостная и вместе добрая правдивость. Первым событием стал фильм «Под небом Сицилии», жестокий, печальный, так мало похожий на киносказки и так похожий на жизнь. Что мы знали о сицилийской мафии? — а вот поди ж ты, правда ощущалась. Это теперь нам известно, что «Под небом Сицилии» — на самом деле знаменитая картина Пьетро Джерми «Во имя закона» (1949), начало неореализма, а тогда просто терялись от чего-то невиданного, тревожного. Оказывается, положительный герой может пить вино, любить неправедных женщин, быть и справедливым и несправедливым, жестоким, грубым и нежным, что по небритому его лицу могут течь слезы и пот… Как все это уживалось в сознании? Едва ли не одновременно я смотрел и очередной фильм о Сталине, где вождь в Гражданскую войну лихо мчался на подножке бронепоезда, и великий фильм Рауля Уолша «The Roaring Twenties (Ревущие двадцатые)» (1939), скрывавшийся у нас под псевдонимом «Судьба солдата в Америке». И никакого недоумения у меня это соседство не вызывало: присутствие героического Сталина в книгах, песнях и фильмах было постоянным, неизбежным, казалось вполне естественным и, уж конечно, вечным.
Свободное копирование
