Одна очаровательная по-провинциальному барышня (полька по рождению, чьи родители не по своей воле оказались в российской глуши), со светлыми косичками, заколотыми на затылке, и кружевным воротником на бархатном старом платье, которой я потом год (!) писал из Ленинграда письма, во время романтической прогулки по берегу знаменитого Валдайского озера вдруг сказала мне, что без Сталина было бы лучше. Я не столько испугался, сколько разгневался, мне стало холодно и неловко: нельзя было мне напоминать, что я прячу голову в песок.
Начиналась эта история в Ленинграде. Я алкал романов, Татьяна Иосифовна с любопытством и удовольствием наблюдала за моим возмужанием, слушала романтические разговоры и поспешествовала им с привычной увлеченностью давно одинокой провинциальной учительницы, привыкшей к откровениям воспитанников, к задушевным беседам с ними, к тому, что ее советов ждут и выслушивают их трепетно.
В Ленинграде она познакомила меня с бывшей своей ученицей, тогда уже студенткой какого-то технического вуза, о нежной прелести которой предварительно подробно рассказывала. Барышня была застенчива, но польская кровь и провинциальность делали ее еще и наивно-надменной. Высокая, грациозно-неловкая, с золотистыми волосами и милым, правильным, но малоподвижным лицом, она с удовольствием принимала мои не слишком пылкие ухаживания, ритуальные походы в кино и скучновато-лирические прогулки.
Но в Валдае ее старшая сестра, с лицом куда менее правильным, лишенная ее пресной величавости, восторженная, но не претенциозная, наполненная мягкостью и теплом, некрасивая, но живая, понравилась мне сразу. Роман завязался, отягченный робкой, но не беззлобной ревностью младшей сестры.
Роман с короткими свиданиями в ее обеденный перерыв (она служила после окончания школы в какой-то конторе), с полуторачасовым восторженным и молчаливым созерцанием действительно прекрасного заката у края леса, с ночными провожаниями по пустым полудеревенским улицам (вкусный запах горячего хлеба густо тек из уютно гудящей, до утра работающей пекарни, странно и незабываемо мешаясь с ароматами негородской душистой ночи), с сидением «на бревнышках» в густеющих сумерках у берега знаменитого озера, с разговорами о книжках и чтением стихов, с тем ощущением полного понимания и «слияния душ», за которым никакого понимания нет, а есть только игра в него, восторженное поддакивание, мечтания и сплошная литературщина.
Да, то был настоящий «провинциальный роман», пылкий, хоть и решительно невинный. Даже с совершенно детскими неловкими поцелуями, естественными для шестнадцатилетнего отрока, но странными для девушки, которая была старше меня лет на пять… Сейчас, на временнуй дистанции, усталый опыт и боязнь впасть в пафос заставляют воспринимать эту историю бесконечно банальной, но тогда-то он единственный («только у меня бывает такой») был преисполнен глубокого смысла и потрясений. Поскольку подобные романы — это тревожные и многозначительные встречи. Прежде всего с самим собою.
Однако именно из этих полудетских мнимостей складывается юношеское счастье, которое, уходя в прошлое, становится куда реальнее и важнее для нашей судьбы, чем иные осязаемые реальности.
И этот роман, как и тот, который я назвал «дачным», тоже ведь был — для меня, во всяком случае, — на три четверти придуманным, платоническим и книжным, тем паче что после моего отъезда в Ленинград (расставание было сладко-мучительным) он до следующего лета превратился в роман эпистолярный.
Как всегда, любовный диалог с моим участием шел на разных языках. В моих письмах, писанных на изысканной (если удавалось раздобыть какой-нибудь прибалтийский почтовой набор) бумаге, я говорил (только что от первого лица) словами сентиментального литературного героя, немилосердно раздувая свои эмоции, лелея воспоминания. В ответ шла вполне провинциальная сентиментальная проза с рассказами о новых книжках. Слово «любовь» в нашей корреспонденции не употреблялось никогда, но пылко подразумевалось.
Я писал ей о студии Эберлинга, в которой как раз той осенью после возвращения из Валдая начал заниматься, посылал книжки (одной из первых были сказки Уайльда — издание начала века с весьма тонными иллюстрациями модерна), открытки с эрмитажными картинками, чем поражал ее отзывчивое воображение.
Свободное копирование
