В июне 1950-го началась война в Корее. Опять все стало просто и понятно: на мирный, трудолюбивый народ демократической страны напали южнокорейские марионетки и американцы вкупе с другими империалистами, прикрывающимися лозунгами ООН. Привычное с 1941 года волнение, карта с флажками, страстное ежевечернее слушание сводок, азарт войны, ликование и горе: «И вся-то наша жизнь есть борьба». Это, как я теперь понимаю, было привычно-комфортным вариантом жизни, спрямленным, без утомительных нюансов, без мыслей о тяжелой жизни или о репрессиях — ведь война! Враги, кругом враги, а мы одни благородные и безупречные.
Здесь придется вернуться на два года назад.
То, что жизнь была не совсем такой, какой казалась из Ленинграда, стало чуть понятнее в Валдае, куда мы еще летом сорок девятого ездили к маминой приятельнице.
О Татьяне Иосифовне надобно рассказать подробно. Они с мамой нежно и преданно дружили с юности — вместе учились в театральном техникуме. Я не видел маму счастливее, чем в тот день, когда — примерно через год после конца войны — она узнала, что Татьяна (они называли друг друга всегда полными именами) жива.
Татьяна Иосифовна детство провела в эмиграции — в Харбине. Как случилось, что и ее мать, и она сама остались на свободе, — не знаю, тем более что в тридцатые годы муж ее был репрессирован, а отец так и остался за границей. Сразу же после ареста мужа, не дожидаясь обычного в таких случаях исхода, она с матерью и двумя детьми уехала в маленький провинциальный Валдай. Вероятно, это их и спасло. Татьяна была энергична, много и охотно смеялась, в ее веселой и вместе болезненной худобе угадывались и отчаянная театральная беспутная юность, и нынешние лишения. Короткие седеющие волосы, наспех схваченные сзади гребнем, большой горбатый нос, редкие крупные зубы, полное небрежение к одежде. Она непрерывно курила дешевые папиросы, кашляла, шутила, рассказывала занимательные истории, в том числе и об эмиграции, старом Китае 1920-х годов. Знала тьму стихов, причем немало и люто декадентских, от которых я млел. Нынче такого уж никто не помнит (цитирую отрывки по памяти, насколько же поразил меня этот томный бред!):
Понедельник — это денди с синевою под глазами,
Понедельник — это мальчик, знавший спальни королев,
Для которого баллада умерла в мещанской драме.
Стал ты синим, понедельник, день кошмарно проалев.
Во вторник мне грустно, что я потерял понедельник,
Во вторник мне грустно, что женщин не знал я вчера,
Себя упрекаю: «Ничтожный, мечтальный (sic!) бездельник,
О, можно ли грусти и скуке дарить вечера!»
Во вторник всегда примитивны мечтанья эстета,
Во вторник свиданья обилием спорят с дождем,
По вторникам чуткие дамы не носят корсета,
И страсти во вторник не скажет никто «подождем!».
………….
В четверг голубой променад
в резном золотом паланкине,
Потом возвращенье назад
И чай в надушенной гостиной,
Варенье из роз, марципан,
Ликер из цветов незабудки,
И вот уж альковный капкан
Схватил голубую малютку.
Уродливый снят кринолин,
Рассыпался жемчуг подвязки…
В четверг у самих мессалин
Мечта о сапфировой сказке.
………….
Абсентные глаза, иллюзия Парижа,
Две рюмки красоты, в которых изумруд,
По пятницам всегда душа к Уайльду ближе,
По пятницам в душе желание причуд…
Сочинил все это поэт Сергей Алымов, написавший в советское время слова для множества официальных и триумфальных песен, среди которых и песни о Сталине, и «Вася-Василек»…
Тогда, в 1949 году, я увидел в Валдае не провинцию или «глубинку», как ласково теперь говорят, а просто глушь, полуголодную жизнь, деревенскую дикость. Не скажу, что белые брюки и парусиновые туфли, начищенные зубным порошком, в которых я решился пройтись по тамошним улицам, большое достижение цивилизации и вкуса. Однако мрачная реплика нетрезвого валдайца: «Ты что, из могилы вышел?» — меня ошеломила. А Татьяна Иосифовна — Татьяна — преподавала немецкий язык, играла в дикой своей валдайской квартире «Лунную сонату», напевала прелестную и малоизвестную «Ирландскую застольную» Бетховена («Миледи смерть, мы просим вас за дверью обождать!»). При наличии пианино уборная, в цивилизованном понимании, отсутствовала, хотя дом был, что называется, многоквартирный. Еще мерещилась в ее учениках милая послевоенная романтика, еще оставалось среди ее коллег несколько «земских учителей», еще немало читали в крошечном городе. В то лето увлекались только что изданными сонетами Шекспира в переводах Маршака, и книжка эта, с гравюрами Фаворского, переходила из рук в руки.
В Валдае меньше боялись — городок и сам был почти ссылкой! Там жило немало семей, вынужденных уехать еще перед войной из больших городов.
Свободное копирование
