Реальность начала пятидесятых, полузабытая в стенах студии, стала громоздиться вокруг. Я цеплялся за обломки былой жизни, часто приходил в мастерскую навещать Елену Александровну, тщась продлить ушедшие ощущения причастности к столь любимой студии, и эта приверженность ушедшему прошлому, уже мертвому, выматывала и — как часто случалось со мною — превращала жизнь в мнимость. Там познакомился я со старшим поколением учеников Эберлинга, иные из которых становились тогда и стали художниками известными, — Юрий Нилович Тулин, Владислав Францевич Загонек, Ефим Евсеевич Рубин. Чуть позднее они стали работать в мастерской Эберлинга. Вместе еще с двумя коллегами, Веселовой и Пушниным, писали по модному бригадному методу огромную картину «Ленинград — стройкам коммунизма»…
Там познакомился я и с еще одной ученицей покойного маэстро — женщиной много старше меня (ее детские фотографии поразительно напоминали детские фотографии моей мамы — вот вам и сам Фрейд!), что стало началом моей взрослой личной жизни, жизни книжной, печальной, радостной и странной, во многом придуманной, но теперь уже вполне земной. Но это — другие годы, другие главы.
В поисках новой студии и нового учителя я решился прийти к Анне Петровне Остроумовой-Лебедевой — слышал, она способна просто так взять и помочь. Я написал почтительное письмо: имя Эберлинга помогло. Меня приняли, и я оказался в квартире, первым удивительным ощущением от которой была дощечка на дверях «А. П. Лебедева»: после смерти мужа — знаменитого химика Сергея Васильевича Лебедева — Анна Петровна подчеркнуто стала «носительницей» его — и только его — имени.
Меня приняла старушка с чуть склоненной набок головкой, спокойно-приветливая, скромная, при этом как-то таинственно царственная. Я любил ее гравюры, ее Петербург — черно-белый, «строгий и стройный», как у Пушкина, любил и ее мемуары. Только оттуда можно было в ту пору узнать, что мирискусники не подлые эстеты, а хорошие художники и милые, интеллигентные люди, что Бенуа — благородный интеллектуал, что начало века — не смердящий декаданс, а интереснейшее время. На стенах висели акварели, написанные в Италии и Испании. Я снова оказался в эпохе Эберлинга, но здесь было и присутствие незабытой, просто чуть затененной временем славы. Как проста она была, эта очень старая миниатюрная дама. Дистанция, которую она сохраняла, оберегала не ее — гостя. При этом получалось так, что, хотя она оставалась на троне, гость оказывался рядом с нею.
Много лет спустя мне рассказали: когда Анне Петровне кто-то попенял, что она не заботится о своих делах, мол, «под лежачий камень вода не течет», она ответила: «Но и говно не заплывает».
Как хотелось бы надеяться, что и мне пусть не всегда, но все же удавалось жить по этому принципу.
Я метался, хотелось вернуться в мир, близкий мастерской Эберлинга. Анна Петровна Остроумова-Лебедева рекомендовала меня почтенным ленинградским графикам. Я был у Геннадия Дмитриевича Епифанова, у Георгия Петровича Фитингофа, смутно помню их квартиры со скромной, хорошего вкуса роскошью, с непременным красным деревом — драгоценным павловским ампиром, помню их растерянную любезность — что им было делать со мною? Они снисходительно смотрели мои рисунки, передавали друг другу, ничего не происходило.
Свободное копирование
