В деревне я несколько «демократизировался», но оставался «другим», медлительным, трусоватым, задумчивым. Ко мне относились как к чужаку, любили только мои рассказы. Нередко я целому отряду, уже улегшемуся спать, рассказывал прочитанные истории и сказки, немилосердно додумывая и исправляя сюжеты.
Разумеется, не миновали меня и классические детские увлечения. Вместе со всеми я бешено увлекался марками. Их было немного тогда, почти все одноцветные, кроме шикарной серии, посвященной Всесоюзной сельскохозяйственной выставке, — все павильоны! Но сколь типичны были эти марки для времени, вроде бессмертного журнала «СССР на стройке»: «Индустриальная серия», «Самолеты», в числе которых — величественный и нелепо погибший «Максим Горький», «Этнографическая серия» с экзотическими названиями народов — коряки, узбеки, якуты; летчики-герои, РККА, пышные юбилейные марки с портретами великих писателей, Сталин и Ленин… Особенно хороши были марки еще не присоединившейся к нам Тывы — яркие, а главное, треугольные! «Настоящие заграничные» марки были большой редкостью: помню только одну, изумрудно-зеленую, кажется английскую, с изображением красотки в летной форме.
Марки вызывали особенное, чувственное волнение своей ошеломляющей подробной прорисованностью, нежными оттенками, особым запахом, какой-то даже «филателистической таинственностью», этой необходимостью иметь непременно «серию», сочетанием разных цветов в каждой из них…
Как все, рисовал, не полагая еще, что тем отчасти приближаюсь к будущей своей профессии. Помню, как волновали меня названия на этикетках-бандерольках лежащих в коробках красок — «кобальт синий», «краплак», «стронциановая желтая».
Еще мне очень нравились открытки, которые мама покупала для меня за гроши на барахолке в Молотове. Помню особый их запах — типографской мелованной лежалой бумаги и почты. На самой первой были псы, бегущие по полю. На обороте было написано: «Тройон Констан. Собаки на охоте. 1853. Французская школа». Непонятно — где имя у этого художника, где фамилия, что за школа. Была еще открытка с «Мельницей» Буше — и в ней что-то пленительно мушкетерское, французское. Больше всего нравилось разглядывать картины передвижников, конечно. «С квартиры на квартиру» Васнецова.
Между болезнями ходил в деревенскую школу.
Было страшновато и скучно. Как невзлюбил я школу с первого в жизни урока с памятной постыдной кляксой, так и не смог изменить отношения к ней. В дальнейшем — уже в Ленинграде — школу просто ненавидел и до сих пор эту ненависть не забыл. Неловко писать об этом, ненависть к миру, в котором смиренно живут другие люди, — не слишком достойное чувство. Но — так было и осталось.
С деревенскими ребятами мне было проще, чем с ленинградскими, — мы были слишком разными, чтобы выяснять отношения. Научился понимать своеобразный язык тех мест. «Но-о» вместо «да», «испотки» вместо «перчатки». «Бестошный» — «придурковатый». Местного сумасшедшего называли «Ванька Бестошный».
Но порой эвакуированные и деревенские друг друга не понимали вовсе. Когда я рассказал соседу по парте о легковых машинах, которые возят пассажира, куда он скажет (попросту говоря, о такси), тот решительно и бесповоротно не поверил. Автомобиль (грузовик) приезжал в деревню за всю нашу эвакуационную жизнь лишь однажды.
Как всякий угнетенный человек, я хотел играть в угнетателя. Страх перед школой породил стремление к игре в учителя. Мама раздобыла старый школьный журнал, заполнение его собственной рукой было актом сладостным. Школьников изображали разные фигурки — мишки, слоники. Отличницу звали «Слона Яблочкина». Двоечником был медведь по фамилии Топтыгин.
Было еще повальное увлечение созданием государств — своего рода Швамбраний. С гербом, флагом, историей, валютой. Назывались государства по фамилиям своих демиургов, и мне приходилось несладко: как ни крути, выходила «Германия»! И жаль. С моими мымрочками и их страной Мымростаном я имел и опыт, и вкус к таким занятиям.
Свободное копирование
