Вообще-то, к двенадцати годам я успел прочитать довольно много. Мне повезло. Плохие книжки мне не попадались вовсе. Я читал, помимо уже упоминавшихся книг, Гоголя (полюбил его навсегда), Мериме — «Хронику времен Карла IX», еще не понимая, но ощущая подспудно ворожбу его краткой и прозрачной простоты, поэмы и драмы Пушкина (чисто сюжетно, не понимая масштаба, но читал все же).
Прочел «Героя нашего времени». Мама поглядывала на меня с интересом и была готова к неизбежной дискуссии. На мой вопрос об ее отношении к Печорину, которым, естественно, я уже заболел, ответила с поразительной мудростью, сконцентрировав в своих словах именно то, что нужно было для моего отрезвления: «Жалкий он, в сущности, человек». Она превосходно понимала, что не так тут все просто, но в тот раз и навсегда дала мне пример свободного и трезвого восприятия внешних печоринских (самых привлекательных) для одиннадцатилетнего мальчишки качеств.
И даже книги, так сказать, второго ряда — сугубо, как сейчас мы сказали бы, информативные, что питают обычно отроческие знания, — попадались мне прелестные. Что прекрасная книга Данько «Деревянные актеры» (читанная еще до войны, действительно отличная проза, блещущая исторической интуицией), что «Водители фрегатов» Николая Чуковского. А удивительная книжка забытого автора про паровозы! Про то, например, как униженная жалкой жизнью грузовая «кукушка» ненавидела новомодный пассажирский паровоз «компаунд». Он был надменный франт, лентяй и позер. И она врезалась в него на ходу, погибла сама, но и его погубила.
При этом я самозабвенно верил всем историческим книжкам. Мне и в голову не могло прийти, что в них может быть вранье или что писатели могут чего-то не знать или перепутать. Точно так же доверял я иллюстрациям и тщательно изучал небрежное изображение парусника, простодушно поражаясь, что картинка не передает со всей точностью число и форму парусов, количество мачт, палуб и т. д.
Написал, что с чтением мне повезло, и задумался. Повезло ли? Ведь это бесконечное чтение и вообще свойственная мне книжность были во многом следствием беды. Году в сорок третьем я заболел странной болезнью — высокая температура, резкое жжение в груди. Врачи у нас были хорошие, но понять ничего не могли. По традиции я, как все хилые интеллигентские дети, считался «туберкулезным ребенком», только много позже выяснилось, что были то дела сердечные, и достаточно серьезные.
Мне присылали бульончики и сласти. Весь лагерь был напуган.
Как это переживала мама, я не могу и гадать. Она без конца рассказывала мне занимательные истории, пела песни Вертинского, читала Гумилева.
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет…
И сейчас холодок по спине. Как она выдержала все это, моя мама?
Что до «Капитанов» Гумилева, то я выучил все четыре стихотворения наизусть, ни разу их не прочитав: такие стихи отроков сражают наповал. Впервые увидев их напечатанными году в 1986-м, даже растерялся, мне казалось это чем-то едва ли естественным.
Именно благодаря маминой самоотверженности эвакуацию я воспринимал и, что самое удивительное, воспринимаю до сих пор едва ли не идиллически. Мне продолжало казаться, что все не так уж и плохо, а мама ездила в Молотов сдавать кровь, чтобы покупать мне что-то вкусное и получать дополнительные карточки.
Я поправился и обо всем забыл. Ждал возвращения в Ленинград — к книгам. Кажется, только это и тянуло меня домой, в город. Я привык к деревне, к конному двору (особый сюжет, о нем — чуть позже) и почти перестал быть горожанином.
Свободное копирование
