Воспоминания вридола - 58

* * *

18.7.1987

Трудная была дорога от Тальмы до Ликино. Вышли мы в 6 часов утра, а прибыли затемно. Я подробности не помню. Мне сегодня кажется, что прошли мы 40 километров по таежным тропам, а то и прямо по тайге. На полпути находился лагпункт «Набережная», но мы туда не зашли, а обошли его по лесу. У меня порвались лапти, был мороз, мои ноги окоченели. Лапти набились снегом, я от боли в ногах и от слабости шатался, спотыкался и падал. Наконец один из конвоиров посадил меня на коня, я сам не мог подняться, он мне помог, а затем они, чередуясь, или пешком.

Конвоир, уступивший мне своего коня, сказал, что им строго приказано было доставить меня живым, так как меня считают опасным преступником, который пытался сжечь весь лагпункт Тальма перед праздником 7-го ноября.

Наконец мы прибыли в Ликино, но на лагпункт не зашли. Конвоиры подошли к длинному, узкому бревенчатому дому и сдали меня мужчине среднего роста с огромными густыми усами и в военном мундире. За мною захлопнулась дверь, мужчина с одним из конвоиров велел идти вперед по длинному, слабо освещенному коридору, где слева была сплошная стена, а справа через каждые два шага – двери. У открытой двери он крикнул: – Стой! – Я увидел узкую камеру, скорее всего закуток, шириной в один метр, где передо мною, за полметра от двери, начинались дощатые нары на высоте колена и постепенно поднимались вверх до задней стены, где вместо подушки лежала чурка. За мною закрылась дверь и загремел засов.

Я находился в тюрьме Ликинского отделения. Я снял пальто, подстелил его, залез на нары в лаптях и мокрых портянках. Тюрьма была хорошо отоплена. Совершенно измотанный, я стал засыпать. Я слышал, как начальник тюрьмы что-то говорил со сдавшим меня конвоиром, как он его выпустил и закрыл за ним дверь. Через минут десять он вернулся. Его шаги приближались к моей «камере». Опять загремел засов, дверь открылась, и перед ней стоял усатый начальник тюрьмы.

– А ну-ка, встань, пошел за мной!

– Гражданин начальник, – взмолился я, – пожалуйся, дайте мне полежать. У меня никаких сил нет!

– Потом полежишь! Пошел!

Я с трудом выкарабкался и пошел вдоль коридора до самого его начала. Усатый открыл дверь в какую-то жилую комнату. В меня ударил оглушительный запах жареного. Еще сильнее меня одолел голод, и мне отказали ноги. Усатый меня подхватил и повел к столу, посадил на стул за накрытый стол. На столе в сковороде была яичница из нескольких яиц и полбуханки хлеба. Он сел напротив на койку с постелью.

– Ешь! – велел он.

Я стал жадно глотать, обжигаясь горячей пищей.

– Ешь медленно, а то подавишься.

Он встал и принес кружку с чаем. Когда я сделал первый глоток, у меня закружилась голова. Чай был с сахаром! Никогда я не знал, что от сахара может кружиться голова.

Когда я поел, он вынул кисет с самосадом:

– Закуривай.

Мы оба закурили. Мне показалось, что все это снится. Наконец он меня спросил:

– Ты меня узнаешь?

– Нет, не узнаю.

– Ты что, Шишкина не помнишь?

Оказалось, что это был тот самый доходяга Шишкин, которому я в штрафном квадрате устроил десять дней курортного отдыха; Он досрочно освободился после того, как год проработал в самоохране, и недавно его назначили начальником тюрьмы.

– Тебя, наверное, расстреляют, – сказал он. – Помочь я тебе не могу. Пока ты у меня находишься, я тебя кормить буду.

– Ты можешь мне помочь, – сказал я. – Сообщи завтра же Шарашкину, что Пичугин мне отомстил.

Шишкин обещал передать Шарашкину, что я жду его помощи. Он дал мне теплые чуни и смену белья. Я его поблагодарил и лег спать. У меня появилась надежда, что Шарашкин меня выручит.