На Змеиной реке - 1

XXXVI. На Змеиной реке

Миновав последние отроги Каскадных гор, поезд шел уже по настоящей пустыне, не представляющей ничего достопримечательного. Сперва я ехал еще некоторое время по штату Орегон, а затем, после величественного моста через Змеиную реку (Snake River — наибольший из притоков р. Колумбии) — по штату Айдахо (Idaho), где местность стала еще однообразнее. Кругом — никакой растительности, только жалкая серая трава алкалай, на которую я насмотрелся уже в Неваде, во время такого же печального переезда через Великую Американскую пустыню, лежащую к западу от Большого Соленого озера.

Среди скучного переезда вдруг послышался пистолетный выстрел, потом другой, третий и т. д. Смотрю в окно вагона — всё пусто, летают лишь какие-то галки. Перейдя в другой вагон, вижу, что два немолодых уже пассажира забавляются пальбой в окна по галкам. Из движущегося поезда, понятно, трудно было подстрелить птиц, да если бы которая-нибудь и была убита, всё же она осталась бы гнить в пустыне. Мне показалась странною такая забава, и я подсел к этим любителям железнодорожной охоты. Они хохотали и продолжали стрелять из своих револьверов. Судя по их словам, здесь всякий волен стрелять сколько ему угодно, а года два-три тому назад, при поездках по пустыням Запада, стрельба из окон вагонов была даже необходима, чтобы показать кочующим кругом индейцам, что в поезде есть вооруженные люди. Иначе — случалось, что индейцы застреливали машиниста, останавливали поезд и даже производили крушение, кладя на рельсы камни, а затем грабили пассажиров. Хотя ныне нападения индейцев случаются реже, но всё же многие путешественники не считают себя в безопасности, и в дороге не расстаются с револьверами. Такие рассказы были мне не особенно приятны, так как через несколько часов я собирался покинуть поезд и со станция Шошон ехать на лошадях к знаменитому водопаду на Змеиной реке. У меня же не было никакого оружия.

Около 12 часов дня поезд остановился на станции Шошон, в я перешел прямо с платформы в стоящую подле неё гостиницу. Приказав подавать обедать, я начал расспрашивать, как бы мне проехать на водопад, известный тут под именем «Ниагары Запада». Сведения оказались неутешительными: от станции надо ехать на лошадях 25 миль (около 40 верст) по пустыне, а хозяйка гостиницы содержит только два экипажа. В данную минуту один экипаж находится в дороге с путешественниками, поехавшими на водопад еще вчера, другой же — сломан и не годен впредь до починки. «Таким образом, прибавила хозяйка, вам придется дожидаться до завтра». Но мне вовсе не хотелось терять лишний день, и потому, покончив с обедом, я обратился к найденному мною на дворе сыну хозяйки, весьма милому молодому человеку, и начал уговаривать его устроить дело так, чтобы я мог ехать сейчас.

Шошон — это целый городок с 4000 жителей, и потому немудрено, что после поисков телега и лошади были найдены, и около 4-х часов дня я выехал на юго-восток по пустыне. По словам геологов, почва Айдахо состоит исключительно из лавы, толщину слоя которой оценивают здесь от 300 до 900 футов. Некогда это было сплошное огненно-жидкое море. Теперешнюю вулканическую почву нельзя назвать бесплодною; где есть вода — там имеется к растительность, но дело в том, что воды здесь почти нет, и не бывает ни дождя, ни снега. Влага облаков Тихого и Атлантического океанов перехватывается хребтами Каскадных гор на западе и Скалистых на востоке, так что ветры отличаются тут поразительною сухостью. Абсолютная высота этого нагорного плато достигает 4000 футов. По середине территории штата Айдахо вьется Змеиная река, несущая воды мелких речек со склонов Скалистых гор. Эта величественная река в продолжение тысячелетий прорезала себе ложе в виде узкого оврага с отвесными почти берегами, достигающими 1000 и более фут. высоты. Опускаясь всё глубже и глубже, ложе реки дошло наконец до твердых горных пород, лежащих под вулканическою почвою и уже не легко поддающихся дальнейшему размывающему действию воды. Вот отчего в Змеиной реке имеется теперь несколько водопадов, из которых самый большой находится вблизи городка, названного по его имени Шошоном (Shoshone). Но, собственно говоря, слово Шошон — это название племени индейцев, кочующих поблизости и в настоящее время.

Нанятая мною телега оказалась весьма старою и дребезжала так подозрительно, что я начал опасаться, доедем ли мы сегодня до цели путешествия? Дороги по пустыне, собственно говоря, нет. Кое-какие колеи почти незаметны, потому что проезжающих очень немного, а грунт весьма твердый. Местность представляет волнистую каменистую пустыню, лишь кое-где поросшую мелкою серою травой, называемою тут «Sage Brush». Изредка попадались довольно большие кучи камней, очевидно, сложенные руками человека. По словам моего возницы, эти кучи еще в незапамятные времена сложены индейцами и служили им (а теперь и нам) указателями при странствованиях, особенно во время беспрерывных войн, как между отдельными племенами, так и при нашествии сюда белых Жара стояла невыносимая, а при езде поднималась такая ужасная пыль, что, при полном безветрии, путешествие было довольно мучительно и, главное, однообразно. Сухость и прозрачность воздуха таковы, что не только упомянутые кучи камней, но и отдаленные горы на горизонте виднелись с поразительною отчетливостью. Мне показалось даже, что на востоке я вижу снеговые вершины каких-то гор. На мой вопрос возница отвечал, что, действительно, это Скалистые горы, а расстояние их отсюда не менее 300 верст! Как мы ни торопились, но всё же, благодаря отсутствию дороги и частым объездам разбросанных глыб, мы ехали довольно медленно, и Солнце стало близиться уже к горизонту, а между тем впереди — всё та же однообразная и грустная картина. Неужели лошади выдержат этот переезд не только без настоящего привала, но и без воды? — Возница очень разумно отвечал, что воды до самой Змеиной реки здесь нет, и потому лошади уже привыкли к подобной системе. Они могут делать даже бо́льшие концы и не пить воды в течение целых суток.

Пока мы беседовали о разных предметах, я узнал, что мой возница — сын хозяйки гостиницы — далеко не глупый мальчик я прошел даже курс какого-то колледжа, где изучал алгебру и геометрию, так что ехать с ним было не скучно. Но меня всего более поразила в нём любовь к природе и уменье находить даже в этой однообразной пустыне истинные красоты. Я уже утомился ездою, хотя еще впервые ехал в экипаже по пустыне; возница же, делающий этот переезд, быть может, в сотый раз, беспрестанно указывал мне то на причудливую кучу камней, то на видневшиеся на горизонте горы, восхищался и восклицал: «полюбуйтесь, какая роскошь!» Его восторг достиг высшей степени при закате Солнца, и я сам не мог не восхищаться этим зрелищем. Огненно-красное Солнце в виде громадного диска закатывалось на совершенно ровном и открытом месте горизонта. Всё небо на западе приняло какой-то волшебный, пурпуровый оттенок, переходивший последовательно в голубой, зеленоватый и даже желтый. Противоположная же восточная часть небосклона представлялась ярко-синею. Но это не была постоянная картина. Напротив того, ежеминутно цвета и оттенки, равно как ширина отдельных полос, менялись. Когда же диск Солнца скрылся за горизонтом, то вся западная часть небесного свода весьма продолжительное время горела столь ярким красновато-пурпуровым блеском, что можно было принять это за огромное зарево как бы лесного пожара. Словом, за мои путешествия, или, вернее, вообще ни разу в жизни, мне не приходилось видеть подобной величественной картины солнечного заката.

После заката Солнца темнота начала наступать довольно быстро, а пустыня представляла всё ту же седую, однообразную, волнистую местность. Судя по времени, мы должны были находиться уже недалеко от водопада, но отчего же не слышно рева? На такой вопрос мой возница отвечал, что шум водопада не будет слышен вплоть до тех пор, пока мы не доедем до самого обрыва каньона. Водопад лежит на дне столь глубокого ущелья с почти вертикально промытыми стенами, что звуки несутся только вдоль каньона и в высоту. В стороны же они не распространяются. Я пробовал останавливать телегу и раз даже вышел из неё и приложил ухо к земле, но кругом была мертвая, могильная тишина, прерываемая лишь храпом лошадей.

Между тем до водопада было уже не далеко, и вскоре зачернелась верхняя часть противоположной стены каньона. Чрез несколько мгновений мы подъехали прямо к провалу, в котором, однако, я ничего не мог различить. Только шум водопада был слышен явственно, но далеко не с такой силой, как я ожидал. Объясняется это тем обстоятельством, что дорога по спуску лежит на полверсты выше водопада, главный же грохот падающей воды происходит, конечно, внизу, у подножья водопада и несется вниз по каньону; сюда же назад достигают лишь звуки, отраженные неровностями стен. Дорога вниз пролегает вдоль обрыва и образует весьма опасный и крутой спуск, ничем не огороженный со стороны пропасти. Понятно, я тотчас вылез из телеги и при последних проблесках сумрачного света стал спускаться почти ощупью. По мере спуска делалось всё темнее и темнее, так что я наконец перестал даже различать телегу, двигавшуюся передо мною всего лишь в нескольких шагах.

Опасный спуск со многими поворотами и неожиданными каменными ступенями, на которых телега обрывалась с таким треском, что, казалось, готова была сейчас же рассыпаться, продолжался не менее получаса. Очутившись наконец на самом дне каньона, мы проехали небольшое пространство, густо обросшее кустами, и выехали прямо к воде. Это — Змеиная река. Оказалось, что гостиница построена на противоположном берегу, несколько ниже по реке, и нам предстояло еще переправиться на другую сторону на пароме (ferry). К счастью, паром был подле нас, но сколько возница ни кричал, голос его сливался с шумом водопада, и никто не откликался. Предстояло распорядиться самим. Паром устроен в виде небольшого плота, достаточного для помещения телеги с лошадьми. С одного берега на другой протянут крепкий проволочный канат. Поставив телегу, мы долго еще провозились, пока удалось отвязать паром: в темноте нельзя было видеть веревок. Однако, паром был наконец отцеплен, и я вместе с возницею начали вращать колесо ворота, на который намотан проволочный канат. Работа была не легкая. Мокрый канат, поднимаясь прямо из воды, обливал нас с головы до ног, в темноте трудно было действовать правильно; а мой возница оказался слабосильным и мало мне пособлял. К тому же лошади беспокоились и не хотели стоять на месте; возница поминутно бросал ворот и кидался их уговаривать. Кругом — мрак, рев водопада и узкая полоса неба, замыкающаяся стенами глубокого ущелья. Что, если бы канат лопнул и нас понесло бы вниз, к водопаду?

К счастью, всё обошлось благополучно, только мы оба так измучились, что были уже не в силах подтянуть паром к самому берегу и бросили ворот еще тогда, когда, казалось, можно было уже ехать прямо в телеге. Захватив веревку парома и сев в телегу, мы тронулись вперед. Лошади окунулись в воду ниже брюха, затем телега сделала какой-то дьявольский скачок, и мы очутились на твердой земле. Здесь мы привязали веревку к дереву и быстро покатили по торной дороге, но в полнейшей темноте.

Черев несколько мгновений, при беспрерывно возраставшем шуме водопада, мы подъехали к белевшимся стенам гостиницы, где, по-видимому, всё спало, и нигде не видно было ни одного огонька. Долго пришлось стучаться в двери, пока наконец они отворились, и при свете вынесенного фонаря мы переступили порог. Впустившая меня молодая американка тотчас засуетилась и начала собирать холодный ужин. Возница же отправился распрягать лошадей. Право, удивительно, как лошади могли выдержать столь продолжительный переезд (с 4 до 11-ти часов вечера) без малейшей остановки и без глотка воды!

Ужин был самый простой и состоял из солонины, ветчины и каких-то овощей. Я ограничился одною ветчиной и чаем с сухарями, но пришедший сюда же возница обнаружил завидный аппетит. Между тем я расспрашивал американку о водопаде. Она рассказала, что Шошонский водопад открыт белыми еще в 1840 году, но до постройки железной дороги (Union Pacific R. R.) его посещали чрезвычайно редко одни лишь охотники и любители утомительных путешествий по пустыням. Но после проведения железной дороги построена здешняя гостиница, и посещения сделались весьма частыми; теперь же почему-то приезжих бывает опять очень немного, и содержание гостиницы почти не окупается. В настоящий момент здесь ночуют только трое приезжих, в том числе одна дама.

После ужиная спросил, нельзя ли теперь же выйти полюбоваться водопадом. Мне и моему вознице дали по фонарю, и мы вышли на балкон гостиницы. Этот балкон буквально дрожал и осыпался брызгами водопада, до которого по прямому направлению не более ста шагов. Сплошная белая стена пены была отчетливо видна и светилась каким-то фосфорическим блеском. От площадки перед балконом идет крутая тропинка вниз к реке, к подножью водопада. Сбоку от одного деревца к другому протянут проволочный канат и потому, держась за него и освещая путь фонарями, мы без большого труда могли спуститься вниз. Трудно описать представившуюся теперь картину. Среди мрачных, совершенно черных обрывов каньона высилась белая стена, переливавшая разными оттенками фосфорического света и обдававшая нас водяною пылью. По точным измерениям, высота водопада равна 210 футам (30 саженей), а ширина около 1500 футов (более 200 саженей). Ночь была чудная и, главное, теплая. Мы просидели на камнях почти у самой клокочущей пучины всего несколько минут, но почувствовали, что успели уже промокнуть, как под дождем.

Поднимаясь наверх, мой спутник заметил, что зимою по этой обледенелой тогда тропинке трудно было бы подниматься и спускаться. Впрочем, до сих пор гостиница была открыта лишь одну зиму; ныне зимою она закрывается, и открывается вновь только 1-го июня. В гостинице мне отвели премиленькую, но просто убранную комнату, окна которой выходят прямо к водопаду. Я поднял раму одного окна и долго еще просидел, любуясь невиданным мрачным пейзажем и наслаждаясь грохотом водопада. Вероятно, это обман чувств, но мне казалось, что всё здание гостиницы дрожит и вот-вот опрокинется в бездну.