В воскресенье ближе к вечеру я позвонил Марине и попытался у неё узнать, почему вчера в конце нашей встречи она была так холодна со мною, и из-за чего я попал к ней в немилость. А она мне скучным голосом ответила:
— Не выдумывай всякую ерунду. Я была вчера такой же, как и всегда. И нет у меня к тебе никакой немилости. И вообще не приставай ко мне больше с такими дурацкими вопросами.
Это непонятное разъяснение меня сильно раздосадовало и поставило в тупик. И я почувствовал, что не добьюсь от Марины правды по поводу её изменившегося отношения ко мне. И чтобы закончить тяжёлый и непростой разговор, я спросил у неё:
— Когда мы снова увидимся?
— Не знаю.
Эта коротенькая фраза камнем бухнула в моё напрягшееся нутро. Я подобные уже не раз слышал от Марины, только в тех звучала надежда, и они произносились по-доброму. А эта фраза не предвещала ничего хорошего и была безжизненна. Я понял — мой разговор с Мариной начинал принимать нежеланный оборот, и постарался закончить его поскорее. И я попросил Марину:
— Можно, я перезвоню тебе завтра? Может, у тебя найдётся время, и мы встретимся?
— Позвони, — безразлично ответила она, и мы разъединились.
На следующий вечер я дождался девяти часов и набрал номер Марины. Трубку на другом конце линии сняла какая-то женщина. Я попросил её позвать Марину, но она мне сказала:
— Марины дома нет, позвоните позже.
Я отошёл от телефона поникшим, и на повторный звонок уже не решился — не знал, когда Марина окажется дома, и будет ли она со мною разговаривать. Кое-как дожив до следующего вечера, я опять позвонил Марине. В этот раз трубку сняла она. Я поздоровался с нею, услышал её тихий пассивный голос, и у меня кольнуло сердце от недобрых предчувствий. Я не стал интересоваться, где она пропадала вчера допоздна, а повёл беседу о том, чем она была занята сегодня, и как продвигается её учёба. А она даже и не подумала поддержать этот разговор, она только слушала меня и вяло, неохотно вставляла в мою речь коротенькие "да", "нет" или "не знаю". Я вспомнил Марину недельной давности и сравнил её с той, что сейчас с безразличием переговаривалась со мною, и это был уже совсем другой незнакомый мне человек. Я почувствовал, что наш гнетущий разговор делается всё тяжелее и тяжелее и скоро совсем оборвётся, и подступил к самому важному для себя вопросу, выдавив со страхом:
— Ты теперь—то можешь сказать, когда мы с тобою увидимся?
И получил на это тихий ответ:
— Не знаю.
Мне показалось, что пол под ногами у меня исчез, и я повис в пустоте. И не ощущая пространства вокруг, продолжил разговор:
— Я понимаю: у тебя учёба, и ты занята, но я могу встретить тебя вечером у института и проводить домой?
Но на это Марина произнесла:
— Нет, спасибо, этого делать не надо.
Я решил смириться со свалившимся отказом и, цепляясь за последнюю надежду, спросил:
— А через неделю или две я смогу с тобою встретиться?
И она еле слышно проговорила:
— Нет, тоже не получится.
Даже идиот и тот бы понял, что прозвучала вежливая отставка, но я отказался сразу в это поверить. И не заботясь о том, что становлюсь глупым и навязчивым, напрямую спросил:
— Ты наверное больше не хочешь со мною встречаться, и все твои отказы — это простая отговорка?
И трубка возле моего уха вообще замолчала, задавив звенящей тишиной. Но мне терять было уже нечего, и я, преодолев комок в горле, впервые выдавил из себя два слова, которые ещё никому и никогда не говорил:
— Я тебя люблю, — и добавил, — и ты мне нужна, а я, выходит, тебе не нужен.
И на эту горькую фразу в трубке вдруг послышался короткий ироничный ничем не объяснимый смешок.
— Что ж, прощай, — сказал я, еле собравшись с силами, невидимой и умолкнувшей собеседнице, — и можешь теперь класть трубку.
За моими последними словами послышались короткие гудки. И они заставили понять, что теперь следует забыть навсегда тот телефонный номер, с которым только что связывался, и того человека, с которым говорил.
А потом настал новый день, и моя жизнь покатилась дальше. Только в ней уже не было места ни радости, ни счастью — их заменила пустота и апатия.
Свободное копирование
