Брызнула солнцем весна. Зачирикали птички, заблестели ручейки, и воздух набух свежестью и вольностью. Расцвет природы мало поспособствовал томительной учёбе, и я от неё вообще отвернулся. В школу я по привычке ходил, а на уроках просто просиживал и голову себе мудрёными знаниями не мутил.
Полина, "русичка" наша, махнула на меня рукой и, отмечая очередной двойкой мои знания, только презрительно морщила нос. Хелла — математичка пыталась ещё узнать от меня то, что я постиг на её занятиях, но мне её порадовать было нечем. Я при вызовах к доске молчал, так как геометрические теоремы мог представить только в общих чертах, а в алгебраических примерах почти не разбирался — формулы их в голове не укладывались. И как-то раз Хеллушка при моей бессловесности раскипятилась до того, что ударила со злостью ладонью об стол и провозгласила:
— Ты что, сказать ничего не можешь — тупой, что ль, совсем! — И не получив ответа, сама же себе сделала вывод, — ну, тупица, точно тупица.
В последней четверти она при моём очередном молчании назвала меня чуркой с глазами и больше к доске вызывала. И за все контрольные по её предметам начала автоматом ставить двойки.
Мне во второй четверти выставили "два" по алгебре. В третьей четверти — "два" по русскому. В четвёртой грозили "двойки" и по алгебре, и по геометрии, и по русскому. И я понял, что с такой успеваемостью меня в восьмой класс никто не переведёт, и полностью отключился от учёбы.
Наступила вторая половина мая, запахло летом, и я, чтобы не сидеть впустую на уроках, взял — и вообще перестал ходить в школу. Классная руководительница на мои прогулы закрыла глаза, зная уже, что оставит меня на второй год в седьмом классе.
Я перестал посещать занятия, и мама моя это заметила. Но она уже догадывалась, что я сделался второгодником, и ругать меня за пропущенные уроки не стала. И к тому же мама чувствовала, что в моём отставании в учёбе есть и её вина: ни она, ни дядя Валя мне с уроками никакой помощи не оказывали. И я, видя, что на меня никто не наседает по поводу школы, забросил портфель в тёмный угол и с утра начал гулять во дворе. Друзья мои все сидели в это время за партами, и я, чтобы не скучать одному, пристрастился к "фарцовке". Этим словом старшие ребята называли обмен с иностранцами, дающий невиданные у нас в стране вещички.
В Третьяковскую галерею ежедневно приезжали на экскурсию тысячи людей, и среди них было много гостей из заграницы. Самая бойкая и активная ребятня, проживающая в Лаврушенском переулке, приспособилась совершать обмен с приезжими иностранцами, отдавая им советские значки взамен на "жвачку" и шариковые авторучки. Я раньше лишь наблюдал, как знакомые ребята достают себе сладкий, тягучий "Спирминт", "Даблминт" и "Бабл-гам" и дивные и изящные "пенсилы" и "пены". И вот когда у меня появилось свободное время, я поутру сам начал вставать в переулке, находить иноземцев, идущих в "Третьяковку", и выменивать у них на припасённые значки жевательную сласть и писчие ручки. И я в этом деле даже преуспел: у меня в кармане завелись спирминтовские пластинки, джекифрутовские и баблгамовские кубики и шарики, и была надежда "пенсил" получить.
Один мой одноклассник Рамир узнал, что я удачно добываю себе экзотическую жвачку, и тоже стал прогуливать уроки и меняться вместе со мною с иностранцами. Но он в отличие от меня уже точно перебирался в восьмой класс, так как был "хорошистом" и мог спокойно махнуть на учёбу рукой.
Свободное копирование
