Спокойно прошёл конец 1936 года и 1937 год. Я только дважды приезжала в Кировоград и виделась с папой после его возвращения: в январе 1937 г и летом 1937 г. Это были зимние и летние каникулы. Мне запомнилась встреча с папой в летние каникулы 1937 года. Папа чувствовал себя хорошо, спокойно работал на заводе, приходил домой не поздно, для разговоров оставалось много времени. Я тогда вернулась со Всеукраинских соревнований, которые проходили в Днепропетровске, попала в десятку лучших пловцов Украины, но это был небольшой успех, т.к. на Всесоюзные соревнования я не попала. Я делилась своими впечатлениями, рассказывала папе об университете. Он был огорчён, что я не поступила на математический факультет. Он надеялся, что я пойду по стопам Софьи Ковалевской, но я выбрала химию. Что касается плавания, то папа очень хорошо плавал, но участие в соревнованиях было для него чуждо, он не говорил, но я поняла, что он не очень одобряет моё участие в них. Когда было время, мы много читали вслух. Помню, что мы читали рассказы Чехова. Папа их хорошо знал, но с удовольствием слушал, а я впервые заинтересовалась Чеховым. Так прошло время моего пребывания в Кировограде. Это был последний раз, когда я виделась с папой.
В марте 1938 года папа вновь был арестован. В этот период началась компания арестов буквально всех, побывавших в застенках НКВД в прошлые годы. Папин арест был каким—то странным. Один раз маме удалось передать ему кое—что. Он ответил запиской, где писал, что он не понимает, за что его арестовали, что никакого обвинения ему не предъявили, на допросы ни разу не вызывали.
31 марта мама вновь попыталась послать ему передачу. Когда дошла очередь к окошку, у неё передачу не приняли, дежурный сказал: "он убыл". Мама спросила, куда. Ей ответили : "в Одессу". Здесь уже мне пришлось собрать передачу и пойти к тюрьме, отстаивать ночь, ожидая открытия окошка. Очередь была колоссальной. Она тянулась от окошка тюрьмы чуть дальше Еврейского кладбища (теперь там парк), причём стояли, конечно, не по одному в затылок, а по несколько человек. Я до сих пор с ужасом вспоминаю эту ночь, проведенную на ногах, в сильном волнении и страхе. Я заходила в главные ворота христианского кладбища, и мне там совсем не было страшно, мертвецов я боялась значительно меньше, чем тех монстров, с которыми должна была столкнуться через несколько часов. Хотя я понимала, что монстрами были не те, через которых сне будет передан ответ.
Мою передачу не приняли. Дежурный внимательно посмотрел списки и сказал: "такого у нас нет, следующий". Вот и всё. Я, конечно, не могла выразить то, что пережила, как это сделала Анна Ахматова, но её "Реквием", который я прочла через много лет, охватывал и мои переживания той ночи.
После того, как я сообщила маме, что папы в Одессе нет, мама добилась того, что её принял один из руководителей НКВД. Он сказал, что папа умер от разрыва сердца (тогда слово инфаркт не применяли), что его ни в чём не обвинили, что это было предварительное заключение, что мама может получить страховку, если она у нас есть, и что документы о смерти она получит в ЗАГС"е. Мы пережили смерть папы особенно сильно, потому что не знаем до сих пор, что там произошло, почему за несколько дней пребывания под арестом человек шестидесяти лет, относительно здоровый, никогда не болевший сердцем, внезапно умер от разрыва сердца. Что там случилось? За что он погиб? Какой вред он мог принести, чтобы его нужно было уничтожить? Эти вопросы стоят передо мной до сих пор!
Валентина Ивановна Пашутина через несколько лет после смерти мамы сказала мне, что папа покончил жизнь самоубийством. Она якобы узнала это от секретаря ЗАГС"а, которая сказала, что именно в таких случаях, когда никакая работа с ним не проводилась, а он умер, документы передаются в ЗАГС, и ЗАГС выписывает свидетельство о смерти. Валя удивилась, что мама мне этого не сказала. Можно предположить многое, и лучшего варианта из худших не существует
Я продолжала учиться в университете. Я очень полюбила университет. У меня было много друзей, и некоторые из них сохранились до сих пор. На первом курсе у нас образовалась четвёрка: Сара Барденштей, Гитя Ашкинади, Ляля Таккинг и я. Мои подруги были красивыми девочками, из хороших одесских семейств, материально обеспеченные. Мы проводили вместе много времени, много смеялись, шутили. Ходили заниматься в читальный зал, который посещали студенты всех факультетов.
Свободное копирование
