В АЛЕКСАНДРИЙСКОМ ТЕАТРЕ
 
 сезон 1876/77 года

Театральная лихорадка сразу охватила меня. Я почувствовала в себе избыток сил и страстное желание играть, играть как можно больше. Здоровье мое совершенно поправилось, а главное, нервы успокоились. Квартира была другая, и как будто жизнь моя изменилась. Я решила оставить мамашу у себя в надежде, что мы уживемся, и сообщила ей о предложении князя. Назначив приемные дни по субботам, я всю неделю была свободна, что крайне меня радовало, так как прежде при беспрестанных визитах я часто бывала без обеда и никогда не могла располагать своим временем. Князь стал являться каждый день, что показалось мне не совсем удобным: он иногда мешал мне, да и мог компрометировать меня. Раз я заговорила на эту тему и, к удивлению, узнала, что он объявил уже всем своим знакомым о свадьбе, тогда как у нас было условлено молчать до конца развода и, во всяком случае, ест бы свадьба состоялась, то не ранее как через год. Это рассердило меня, и я не скрыла своего неудовольствия, что, конечно, огорчило князя чуть не до слез. Я просила его бывать у меня насколько возможно часто, но не сидеть по целым дням, а главное, не провожать меня из театра, где, конечно, он бывал каждый вечер.

На последнее он согласился только потому, что мне вредно было долго сидеть после спектакля, чего он в первое время со свойственным эгоизмом влюбленных не сообразил, и скрепя сердце подчинился моим требованиям. Это была первая, хоть и небольшая, ссора между нами. В городе шли самые разноречивые толки о моих отношениях к князю. Знакомые верили возможности брака, хотя я не принимала поздравлений, а поклонники приписывали "субботы" влиянию князя и позволяли себе язвительные намеки. Наконец мой жених объявил, что он не в силах подчиняться моим строгим требованиям и если я лишу его возможности видеть меня каждый день, то он не в состоянии будет работать. Управляющий обращался поминутно ко мне с просьбами "уговорить" или "повлиять", так как, по его словам, князь последнее время совсем потерял голову. Сначала все это меня только стесняло, а под конец начало надоедать. От сестры князя я с отъезда из Флоренции не имела никаких известий и, избавившись от ее чарующего влияния, взглянула на себя трезвым взглядом и нашла, что жертва будет мне не по силам. Я стала задумываться над мыслью связать себя на всю жизнь с нелюбимым человеком, и для чего!.. Я никого еще не любила, мне было только 22 года, вся жизнь, слава, успех — все впереди. Разочарования как не бывало, и я хотела только свободы. Нелегко было при таких мыслях мириться с действительностью. Я стала анализировать поступки князя и скоро убедилась, что вместо спокойного, хорошего чувства, которое он мне предлагал (прося моей руки) взамен моей дружбы, в нем с каждым днем росла сильная страсть. Разговор был только о том, чтобы ускорить день свадьбы, и мои возражения вызывали ссору каждый раз. От управляющего я узнала, что он занимается только разводом, выдал Савину на пять тысяч векселей и вмешал в это дело несколько подозрительных личностей, от которых потом нелегко будет отделаться.

Те нагло его обманывали, уверяя, что все можно кончить в два месяца, и он на основании этого написал своей матери, прося благословения. Такая поспешность выводила меня из терпения, притом я заметила в нем недостаток, который привел меня в ужас: князь был ревнив! Сначала он не высказывался, но я ловко навела разговор на интересный предмет, и он проговорился. Видеть, как меня обнимают на сцене, было для него верхом мучений; знать, что всякий из моих поклонников рассчитывает на мою благосклонность... это было выше его сил, он хотел раздробить их всех на мелкие куски. Каждый мой взгляд, улыбка, слово возбуждали его ревность, и он со слезами в отчаянии признался, что со времени моего приезда в Петербург у него нет минуты покоя. На мой вопрос, что же будет после, если он теперь, не имея никаких прав, мучит себя и меня, "я не знаю, я не знаю", — бормотал он бессознательно.

Такие сцены повторялись часто и выводили меня из терпения. Влияния на "дела" я, очевидно, не могла иметь, так как князь в таком состоянии (и бог знает, сколько бы оно длилось) не мог ими заниматься. Мои же личные дела страдали: в театре, да и в городе говорили о моей связи с князем и даже утверждали, что он истратил 40 тысяч на мою поездку за границу. Это уже окончательно вывело меня из себя, и я сказала ему много неприятного, т. е. правды; если бы не его поспешность и нелепое поведение, ничего подобного бы не говорили. Он, конечно, винил себя, раскаивался и кончил тем, что поэтому еще более надо ускорить свадьбу. Я напомнила, что решительный ответ еще за мной и без согласия его матери я ни за что не выйду замуж. Несколько дней он ходил как потерянный. Опять пошли письма и просьбы управляющего и окружающих "повлиять", "уговорить" и т. д., но я была холодна и непреклонна.