Через несколько дней я заметила, что Ш. в разговоре со мной позволяет себе какие-то намеки, не досказывает чего-то и вообще не тот, что был прежде. Это удивило меня, и [я] не скрыла от него своего мнения. "Полноте притворяться: я не знал, что вы такая хитрая. Ведь вам давно известно, что вы мне нравитесь, зачем же вы кокетничаете со мной?" Этот тон оскорбил меня до глубины души, и, сказав, что от него я этого не ожидала, я ушла из конторы, дав себе слово никогда туда не ходить. На другой день с половины Овчининой (мы переехали вниз и жили рядом с ней) постучались, и в дверь, в которую ходила только она, так как это была ее спальня, вошел Ш. Удивлению моему не было границ, и я уж готовила резкую фразу, как услыхала следующее: "Ради бога, не подумайте, что я пришел с целью вас оскорбить. Не знаю, как заслужить прощение за вчерашнее, глубоко раскаиваюсь, но я не так виноват, как кажусь. Овчинина, с которой вы, по-видимому, дружны (и чему я крайне удивляюсь), уверила меня, что я имею право сказать вам то, что сказал вчера, и потому я позволил себе... Вы знаете, что до этого я относился всегда к вам с большим уважением..." Все это он проговорил взволнованным голосом и вообще был возбужден: по всей вероятности, он имел с Овчининой крупный разговор. Мне оставалось обещать забыть этот неприятный эпизод и подать ему руку, что я и сделала. Уходя, он посоветовал остерегаться Овчининой и удивился, когда я сказала, что муж, зная ее, настаивает на моей дружбе с ней. Я рассказала все мужу и позвала Овчинину на очную ставку. Произошла бурная сцена, и я в конце концов была виновата, и муж требовал, чтобы я извинилась перед Овчининой. Она ловко вывернулась, приписав все лжи Ш. Все они были мне противны в высшей степени, и я благословляла судьбу, что гастроли Никитина кончились и я могла воспользоваться отпуском: я нуждалась в отдыхе нравственном и физическом.
Никитин тоже вздумал ехать в Смоленск получить с какого-то актера 500 рублей и, кстати, повидать мамашу. Мы условились ехать вместе. В театре говорили, что Стрепетова и еще одна актриса увлечены Никитиным, и когда узнали, что я еду с ним, то увлечение приписали и мне, основываясь на том, что он играл только со мной, говорил мне "ты" и т. д. Овчинина также намекала на это и даже предлагала свою помощь. Я так устала и так спешила хоть на неделю вырваться куда-нибудь, что не придала особого значения этим толкам и уехала, провожаемая всеми знакомыми, не предчувствуя беды.
А между тем вот что случилось. Пока мы с Никитиным были в Смоленске (мать встретила его с большею радостью, чем меня), в Орле разыгралась драма: муж окончательно поссорился с Медведевым и дело чуть не до драки дошло, в результате чего оказалось, что муж не служит, жалованья не получает и роли все обязан возвратить. Все это было сделано, несмотря на контракт, по букве закона. Овчинина утешала мужа в несчастье и между прочим уверяла его (давая денег взаймы), что я изменяла ему давно, а теперь с Никитиным наверное. Довела его до того, что он послал мне телеграмму, в которой спрашивал отчета в моем поведении.
Я прочла эту телеграмму матери и Никитину: оба они были возмущены и мать хотела писать ему сама в мою защиту и советовала "бросить такого негодяя", но я, поплакав, решила выехать немедленно назад. Никитин отправился дальше, а я явилась в Орел и увидала на дебаркадере Овчинину с полковником, приехавших предупредить меня об истории в театре и о том, что муж "рвет и мечет". "Я не думала, что вы такая скрытная. Вы знаете, я терпеть не могу вашего мужа, а вас очень люблю и помогла бы вам всем",— добавила Овчинина. Сомнения не было — она убеждена была в моей измене мужу и обращалась со мной иначе, более фамильярно, так мне по крайней мере казалось. Муж встретил меня с видом грозного судьи, но я так была возмущена телеграммой, его подозрениями и в особенности встречей Овчининой, что в первый раз заговорила с ним как женщина, а не ребенок и высказала все, что накопилось у меня на душе за последнее время. Кончилось тем, что я объявила, что воспользуюсь советом матери, да и общим, и брошу его, так как подобная жизнь невыносима. Должно быть, это подействовало, так как он заговорил о театре и свалил свое раздражение на историю с Медведевым. История действительно была некрасивая, и выхода не было никакого.
Свободное копирование
