В пятьдесят третьем году я получил интереснейший заказ — надо было оформить фасад нового здания Института геохимии АН СССР имени В. И. Вернадского. Выполненная в цементе аллегория-горельеф была установлена через год, а еще раньше я приступил к исполнению нового задания научного мира. Предстояло вылепить бюсты ученых и писателей для здания МГУ на Ленинских горах.
«Науки юношей питают, отраду старцам подают» — так, кажется, говорил Михайло Васильевич Ломоносов. Попал я в плен науки. Ко всем моим высоким научным беседам с главными светилами Академии наук СССР прибавилась новая забота. Заказали мне бюст Дарвина. Когда портрет был готов, появились в мастерской дарвинисты. И надо же быть такому: самый старший дарвинист внешностью своей очень сильно напоминал нашего далекого предка, облаченного в современный костюм. Само собой разумеется, умен ученый, начитан. А вот вид... Пока он оглядывал бюст, присутствующие при смотринах мои помощники с трудом сдерживались, чтобы не указать на внешнее сходство.
Осмотрели, приняли.
Является в студию наводить порядок дворник Павел Петрович — рязанский мужик. Я открыл бюст, показал ему Дарвина.
— Хорош. Кто ж такой будет?
— Дарвин. Он установил, что человек произошел от обезьяны.
— Врет! Мой сын, колхозник, написал в газету: «От каво произошел человек?» Ответили: «От обезьяна...» А он еще написал: «А обезьян от каво?» Не ответили, потому что не знають.
Вот ведь какая история. Не ответили колхознику с Рязанщины. А зря. Вопрос-то не такой уж простой. От кого произошла обезьяна?
Серьезная вещь наука. На вопросы отвечая, она порождает новые вопросы. Диалектика.
В пятьдесят втором году я стал переводить из гипса в мрамор «Шаляпина», созданного в 1925 году в Нью-Йорке. Расчувствовался, загорелся вновь любовью к дорогому моему сердцу Федору Ивановичу. Надо здесь вспомнить, что любовь наша была взаимной. Об этом свидетельствует опубликованная несколько лет назад газетная заметка, в которой дочь Шаляпина Ирина Федоровна сообщает следующее:
«Мне посчастливилось познакомиться с Сергеем Тимофеевичем Коненковым давно. Было это в 1918 году, когда он впервые пришел к нам домой (а жили мы тогда на Новинском бульваре, ныне — улица Чайковского). Отец с гордостью представил его: «Это сам Коненков». Ничего больше не надо добавлять: со слов Федора Ивановича мы и раньше знали о скульпторе.
Шаляпин не раз бывал в мастерской Сергея Тимофеевича, находившейся по соседству с нами, на Пресне, и всегда, возвращаясь оттуда, не уставал рассказывать о произведениях Коненкова, о его вдохновенном творчестве, работоспособности. Он по-настоящему любил его. Не раз в мастерской Сергея Тимофеевича устраивались концерты — Шаляпин пел русские песни. Для Коненкова отец мог петь часами...
Однажды, узнав, что мы, дети, в шутку стали называть Сергея Тимофеевича «лесовиком», Федор Иванович задумался и, немного помолчав, сказал:
— Этот лесовик — слава России».
Я хочу рассказать, какое знаменательное созвучие открылось мне однажды. В Смоленском художественном музее в трудах и спорах создавалась экспозиция моей выставки. Долго не могли найти удачное место для мраморного бюста Шаляпина. И тогда меня осенило: пусть Шаляпин и «Степан Разин со своей ватагою» будут стоять в одном зале. Я повернул мраморный портрет Шаляпина лицом к «Степану Разину». И когда именно так был установлен портрет, мне показалось, что в зале грянул бас: «Из-за острова на стрежень...»
Исполнение в мраморе «Шаляпина» вызвало к жизни новый замысел. На протяжении всей оперной карьеры Шаляпин пел «Бориса Годунова». Пел партию царя Бориса, пел Варлаама, пел старца Пимена. Сам ставил эту оперу за рубежами Родины. В России, Париже, Нью-Йорке и Милане он привлекал к постановке гениальной оперы Мусоргского выдающихся артистов и художников.
«Борис Годунов» — великое прозрение гения Пушкина — стал для Мусоргского его голгофой. Писание партитуры этой оперы не было для Мусоргского работой — это было драматическое действие, целиком поглотившее силы композитора — первого богатыря «Могучей кучки».
«Драматическое действие разворачивается в мраморном бюсте М. П. Мусоргского. Склонив могучую, поистине «буйную» голову, композитор глубоко, напряженно, тяжело задумался. Крупно, мощно движение его мысли, что разметало волосы над крутым лбом, насупило мохнатые брови, озарило живым светом застывшую горечь и мучительную угнетенность больших чувств. Но этот богатырь не сломлен, его силы огромны, жизненная хватка крепка, как кремень.
Так в остром столкновении высоких страстей складывается образ противоборства, столь близкий музыке Мусоргского. Эта тема противоборства превосходно выражена чисто пластически», — пишет критик.
Ему вторит другой: «Мусоргский в этом портрете одновременно и человек больших творческих замыслов, пусть трудных и трагических. Скрытая, как бы связанная в тугой узел внутренняя сила чувствуется в структуре выпуклого лба композитора, в смятении и сомнении, таящихся во взгляде, тяжелой скованности головы и плеч. И зритель начинает понимать, что эта опущенная под бременем трагических страстей голова может гордо выпрямиться и в глазах опять вспыхнет огонь вдохновения».
Этот огонь музыкальных творений Мусоргского и пронес Шаляпин через всю свою большую жизнь.
Свободное копирование
