-434-

Александр
 

13 февраля 1898, Петербург

Монсиньор, Брат мой!

Долго не писал, ибо ни о тебе, ни от тебя сведений не имел: чи ты в Алжире, чи на пути, чи в Ницце. Вчера только узнал от Суворина, что ты ограничился только намерением посмотреть на то место, где остались следы жопы Мария, сидевшего на развалинах Карфагена. Чего ради молчишь? Здоров ли? Весел ли? Есть ли пекунии? Вообще не дурно было бы, если бы ты иногда возобновлял в своей памяти воспоминания о покинутом тобою отечестве и живущей в нем особе пишущего эти строки. Я старался напомнить тебе о себе, послав свой портрет, но ни выражений живейшей радости по этому поводу, ни похвалы своему поступку от тебя не получил.

Слышал я, будто "Сын отечества" пригласил тебя написать что-либо талантливое, не стесняясь размером гонорара. Если это верно, то ведай, что тут не пообедаешь и что редакция, получив твою рукопись, стеснять себя уплатою не станет. Это ей -- не впервой.

О нас, т.е. о Питере можно написать и много, и ничего. Первым делом у нас свирепствует инфлюэнца с острыми страданиями дыхательных путей. Я пять дней высидел дома, глотая салол и пульвис Довери; бросил было даже курить, но, благодаря железной воле, снова стал жечь табак. Теперь у меня четвертые сутки лежат с to 39--39,9--400 Тоська и племянница Вера (дочь Настасьи Александровны). Ездит медицина.

Был у нас съезд деятелей по водяным путям, будет фотографическая выставка, сегодня отправили в Москву из Питера Вашего митрополита Сергия, который сделал нам честь отправиться ad patres у нас, и много кое-чего есть, но денег (собственно у меня) нет; и не проси. Дал бы с удовольствием взаймы, даже за небольшие %%, но ей же Богу нет.

Жена тебе кланяется. Шлет всякие благопожелания. Распространился слух, будто Настя Суворина просватана, но сие упорно отвергается. Старик хмур, Маслов влюблен в очи своей жены, Буренин не показывается, Гей злится на весь мир, и мой Тоська носит по латыни и арифметике баллы не свыше 2. Во второй класс, по-видимому, не перейдет и будет исключен как второгодник.

На днях были у меня блины с икрой, семгой, сметаной и селедкой. Жалеем, что тебя не было: ты точно так же ночью стонал бы во сне от объедения, как и мои присные. Не стонал только я один, как человек, донашивающий грипп и потому посаженный на диету.

Из Мелихова вестей нет. От Ивана -- тоже. Собираюсь писать новую пьесу и затмить тебя. Впрочем, это уже отчасти достигнуто: я забыл уведомить тебя, что после "Платона Андреевича" я уже написал "Гамлета", "Короля Лира" и безделушку "Отелло". А ты и этого не сделал.

Кланяются тебе все члены Святейшего Синода и просят твоего благословения.

Пребывай во здравии и благожелудочии, принимая ежедневно по 4 капли гваякола (purum) в капе, и будешь чувствовать огромное уважение ко мне за то, что я, принимая это могущественное средство, вспомнил о тебе.

Вчера повесил <...> для "употребления" одну из книг своего сочинения. Ничего -- написано не дурно и бумага не очень жестка. Когда выйдет -- попробую твои "Пестрые рассказы" и о впечатлении сообщу.

Сходи в Ницце к лучшему сапожнику и спроси его, хорошо ли он шьет, а иногда не забывай и мне черкнуть.

Твой Гусев.