-431-

Александр
 

12 января 1898, понедельник. Петербург

Многоуважаемый Collega!

Поздравляю Вас с Татьяниным днем, с alma mater, с Gaudeamus и с прочим. Вашу руку, достойный товарищ!

Сегодня из театральной конторы я получил талон на 469 р. 96 коп. и след. счет: 11 нояб. "Предложение" -- 24 р. 91 коп.; 31 окт., 5 нояб.-- "Иванов" -- 384 р. 95 коп. и 30 окт. и 14 нояб. "Медведь" -- 62 р. 40 коп. Итого 472 руб. 26 коп. Вычет 2 р. 30 коп. Тебе очищается 469 р. 96 к. По понедельникам деньги не выдаются, а посему перевод сестре будет сделан через контору Волкова завтра, во вторник, 13/I.

Отдал сегодня своего "Платона Андреевича" в театрально-литературный комитет. Приняли, но предупредили, чтобы я не очень уповал на благой исход, т.к. 1) пьеса шла раньше на частной сцене и 2) Карпов не допустит[1], ибо его Буренин жестоко изругал и опозорил в "Новом времени". Рассохину рукопись отослал[2]. Послал и Коршу, но ответа от него не получил.

В общем, я не рад, что написал этот несчастный водевиль. У Суворина его не ставят, расходов он потребовал много и в довершение мерзостей расплодил сплетни. Буренин, Федоров, Гольдштейн, Плещеев и tutti quanti в один голос орали, что пьеса моя нейдет благодаря Холеве и Домашевой. Я все это слушал и отвечал, что, буде это так,-- то очень грустно, и только. Далее этого я никаких активных действий не проявлял и решил плюнуть. Холевы я не видел, да и знаком я с ним только в пределах бонжур-адью. Представь себе мое удивление: вчера получаю от него по почте заказное письмо след. содержания.

"Мног. А. П. По дошедшим до меня слухам, Вам передали, будто пьеса Ваша не идет на сцене Литературно-артистического кружка вследствие моего нежелания. Спешу заявить Вам, что это -- ЛОЖЬ (крупный шрифт), что ни с кем из Дирекции (ни с режиссером) я о пьесе этой вовсе не говорил и что причина снятия ее с репертуара мне неизвестна. Лучше всего это должно быть известно режиссеру и А. С. Суворину. Лицу, оболгавшему меня перед Вами, прошу Вас показать это письмо. Готовый к дальнейшим разъяснениям, уважающий Вас Н. Холева".

Показал я это письмо Суворину и по его совету тотчас же ответил, что я прекрасно знаю, что репертуар утверждается Сувориным, а потому и не имел надобности прислушиваться к каким бы то ни было сплетням и слухам, да и по натуре своей не выношу их. Советую и ему, Х-ве, не обращать внимания на слухи.

Теперь уже толкуют, что я попал как кур во щи между двух борющихся партий -- Яворской и Домашевой. Господи, восклицаю я теперь не без доли малодушия, неужели для того, чтобы испортить себе настроение духа, попасть в омут сплетень и волнений, нужно было написать глупую и ничтожную пьеску, и неужели ее достаточно, чтобы взбаламутить целую вонючую клоаку?! Посуди сам, злополучный водевильчик шел только один раз в декабре, а еще и теперь вонючие болотные газы в виде сплетень носятся в воздухе... Что же будет дальше? Стоит ли работать для сцены?

Потапенко кланяется, хочет тебе написать и просил передать, что в конце января (по стар, стилю) он устремляется в район Монте-Карло.

У меня все благополучно. Жена и дети здоровы. Николай снова в Москве. Шью себе новый костюм и фрак, чего и тебе желаю.

Вчера послал тебе заказною бандеролью свою пьесу, а сегодня кланяюсь тебе и жму руку.

Tuus измочаленный Гусев.

P.S. Черкни о получении этого письма.