-360-

Александр

5 ноября 1895, нощь. Петербург

Давненько уже, мой знаменитый брат, не получал я от тебя ни строчки и напрасно, кажется, тратил порох вежливости, послав тебе свои "Святочные рассказы" и письмо. Ответа от тебя нет, и будет очень жаль, если книжка не дошла, ибо она стоит полтинник, плюс расходы на новую обертку. Нести же напрасные убытки, хотя бы даже в пользу знаменитого брата,-- не особенно приятно. Теперь же я должен тратить новую 7 коп. марку, чтобы узнать, существуешь ли ты и здоров ли? Вообще ты мне порядочно стоишь.

Пообедал с беллетристами[1] и сам о своем присутствии на обеде напечатал в "Новом времени". Познакомился с Потапенкой[2], которого узрел впервые так же, как и обедал впервые. В общем, обеды и обедающие -- скучны. Оживления нет, общей беседы нет и ничего нет. Невольно задаешь вопрос: зачем же беллетристы собираются обедать? Может быть, обеды эти уже выдохлись? Не знаю, каковы они были раньше. Тебе лучше знать.

Из списка обедающих, напечатанного в "Петербургской газете", Лейкин собственноручно вычеркнул мое имя, заявив, что я еще молод для того, чтобы мое имя могло стоять рядом с его знаменитым именитым именем. "Пускай у себя в газете печатает, если ему угодно,-- прохрипел сипло сей муж и закончил словами: -- А у нас его незачем печатать". Вообще "Петербургская газета", печатавшая мои сценки под литерами "Ал.Ч.", теперь вдруг ополчилась на меня. При этом интересно, что ни я, ни сама газета не знаем, почему именно этот факт совершился. Почтенный и седовласый И.И.Ясинский, пишущий в этой газете под псевдонимом "Рыцарь зеркал" и вежливо раскланивающийся и беседующий со мною при встречах, подарил меня следующими строками в своем фельетоне (1 ноября, среда, No 300):

"Димский? В последнее время все какие-то двойники пошли -- Лесков настоящий и Лесков ненастоящий. Лев Толстой великий и Лев Толстой маленький, Чехов Антон и Чехов Александр (причем в анонсах, напр. "Исторического Вестника", Чехов Александр скромно объявлен "А. П. Чехов", и это ввело меня в заблуждение, и я напрасно только купил октябрьскую книжку почтенного журнала), Анатолий Леман и Владимир Леман, Анатолий Дуров и Владимир Дуров".

Нельзя сказать, чтобы прием был благородный. Зла я ему не сделал и можно было лягать меня и полегче, тем более что Шубинский без зазрения совести и не внимая моим просьбам заменяет подпись "А.Седой" скромным "А. П. Чехов". Это его хозяйничанье.

От своего крещеного и родового имени я уже давно отрекся; тем не менее по горбу мне все-таки достается.

Не везет и с псевдонимом. И его у меня заимствовали. В "Новом слове" без церемонии подписан словом "Седой" фельетон. Фельетон принадлежит перу почтенного Мамина-Сибиряка. Обидело меня это. Сказал я старику Суворину. Тот назвал Сибиряка свиньею и посоветовал написать в редакцию письмо и таким образом объявить на весь мир, что я, твой брат, существую, пишу и рекомендую считать себя в числе писателей с талантом. Другого исхода ни я, ни старик не нашли.

"М. г. В октябрьской книжке журнала "Новое слово" напечатан фельетон "Обо всем", подписанный моим псевдонимом "Седой". В журнале "Новое слово" я не имею чести сотрудничать и фельетона этого не писал, а равно и прав на пользование моим псевдонимом никому не давал. Мне очень приятно иметь литературного однофамильца, но, в силу уже давно установившихся литературных приличий, позволяю себе сообщить почтенному фельетонисту "Нового слова", что псевдонимом "А.Седой" я подписываю свои литературные произведения в периодической печати уже более десяти лет и считал и до сих пор считаю его такою же своею собственностью, как и настоящее имя. Под этим же псевдонимом выпущены в свет также и мои беллетристические произведения отдельными изданиями. Позволяю себе надеяться, что почтенный автор фельетона после настоящего моего объяснения поймет неудобство появления в печати одного и того же имени, принадлежащего двум разным лицам.

Примите и проч.

Алекс. Чехов (А.Седой)".

Но и письму не повезло. Его три дня откладывали по недостатку места. Не знаю, попадет ли оно завтра, а потому и прилагаю оттиск, еще не вышедший в свет. Полюбуйся красотою слога.

Ты обещал мне написать об участи, постигшей мое "умалишенное" произведение в Москве. Жду твоего письма, которое ты мне обещал написать также из Москвы, но все-таки дерзаю попросить. Чадо сие уже четвертый год не приносит ни славы, ни мзды своему родителю, а потому, буде признаешь за благо, перешли мне его обратно. В силу того, что папаше с мамашей кушать надо, я разменяю его на мелкую монету и пристрою где-нибудь в Питере. Не присылай только в том случае, если есть надежда, что оно будет напечатано в Москве.

Мать очень озабочена вопросом, учатся ли мои дети. Для успокоения передай ей, что к ним для занятий ежедневно ходит студент и занимается с ними по 2 часа -- по 50 коп. за час плюс обед. Успехи пока еще в известность не приведены.

Напиши, пожалуйста, если явится время и охота. Доставишь большое удовольствие. Поклонись Селитре и сообщи ей, что я приобрел полутакса-кобеля Паровоза, который иногда пакостит в комнате.

Все, вся и всё у меня здоровы. Всё по-прежнему бесцветно, ничего особенного нет. Ходим ногами и подтягиваем брюки.

Заканчиваю вырезкой из какой-то южной газеты, из которой ты увидишь, что Потапенко выше тебя, а Немирович выше вас обоих вместе взятых. Далеко куцому до зайца!.. А затем будь здоров. Примите и прочее:

"Самыми любимыми авторами житомирской публики являются Шпильгаген и Немирович-Данченко. На сочинения первого было 420 требований и на Немировича 395. Далее в постепенно понижающемся порядке идут требования на произведения гр. Л.Н. Толстого, Тургенева, Достоевского, Шеллера, Мордовцева, Монтепена, Эмиля Золя и проч. Из русских молодых писателей более всего читаются Потапенко (160 требований) и Чехов (147); Короленко же и Мачтет не в моде; на их произведения было менее 100 требований. Зато на сочинения князя Мещерского и Понсон дю Террайля было по 139 требований".

Tuus Гусятниковых.

Поклоны как формальность опускаю.