-359-

Александр
 

19 октября 1895, Петербург

Милый Антошенька,

Была наша супруга в Москве и привезла оттуда известие, будто бы ты хворал, дергал зуб и ходил с раздутой щекою. Сначала мне стало жаль тебя, но потом навело на размышления: кто тебе подбил физиономию и за какие грехи? Без причины рыло не вспухнет. Кто учинил тебе травму? Не актиномикоз ли у тебя, открытый недавно у людей профессорами Турнером и Вельяминовым? Лечение -- нож и Kali jodatum. Прослушал я доклад этих двух светил[1] и потерпел фиаско, ибо Гей вычеркнул мой отчет на основании того, что наша газета стремится упразднять все иностранные слова, а актиномикоз есть таковое. Он посоветовал мне назвать его по-русски. Когда же я написал "лучистый грибок" (actinomyces), то он снова вычеркнул, ибо, по его мнению, грибы, по законам природы, стремятся к сферической форме. Я потерял вечер, лишился трешницы за отчет и попал в число сотрудников-невежд. Так и записал у себя в дневнике.

Посылал я свою семь осьмых позондировать Ивана насчет моих ребят. Не выгорело. По словам жены, Иван и не прочь бы взять их в науку, но Сонечка -- против[2]. Впрочем, вероятно, сестра тебе уже рассказала о приезде моей бабы в Москву.

Послал я тебе на Лопасню второе издание своих "Святочных рассказов" бандеролью. Получил ли? Книга разошлась с необычайной быстротою. От первого издания осталось 900 экз., каковые с помощью новой обложки и изобразили 2-е издание. Но ты, пожалуйста, думай, что это настоящее 2-е.

Старик Суворин уже приехал. Дофин тоже. Маслов возвратился из-под андалузского неба со скелетной худобой. Буренин тот же. Порядки опять те же. Все помыслы старика ушли в Литературный театр, который основательно и торжественно проваливается. Старика это злит, и он злится и ни о чем, кроме театра, не думает и не говорит. Больше новостей нет. Есть, впрочем, хозяйственные и нравственные, а именно: утром соседи навоняли на лестнице треской и снабдили всю квартиру мою вонью до тошноты, а вечером чадо мое Николай выбросил для собственного удовольствия кошку из 2-го этажа, и ко мне приходили жаловаться.

Работаю много, но все, что пишу, мне ужасно не нравится. Рву массу исписанного. Часто недосыпаю. Нервы расстроились. Поймал себя неожиданно на том, что мне одному вдруг стало страшно в комнате, страшно неизвестно чего и отчего. Не пил и не пью абсолютно уже 3-й месяц и приписываю это направлению, которое мне давали в молодости родители. Питаюсь хорошо и в общем здоров. Советую и тебе не хворать. Это -- занятие и вообще паскудное, и с твоим саном вообще не вяжущееся. Поэтому болезнями не увлекайся.

Писанье вообще, самый процесс до того мне осточертел и опротивел, и в голове так пусто, а душу "убивает такой индеферентизм", что просто жаль становится прежней жизнерадостности, которая иногда ощущалась. Интересно, бывают ли у тебя жизнерадостные моменты, этакие беспричинные? Вроде того, что идешь или сидишь -- и вдруг скажешь искренно: "Слава Богу, душенька"? {Из лексикона Митрофана Егоровича Чехова.}

Постарайся, если возможно, окольными путями внушить Виссариону, чтобы он не просил у меня к празднику денег. Мне придется именно к этому сроку платить наличными в типографию за новую книгу своих рассказов, которую я выпускаю к Рождеству. Пусть просит после Нового года. Также и в гости ко мне его не пускай, если соберется: пишу глупый роман в "Домашнюю библиотеку"[3] и мне не до гостей. Надо поспеть к Рождеству, а я сижу только еще на 2-м листе.

Будь здоров в буквальном смысле. Жму руку. Будет не лень -- черкни.

Жорж пишет, что Владимир уже снова поступил в семинарию. Наши хлопоты не понадобились.

Стареюсь здорово и быстро.

Твой Гусев.