Следующий день был суббота — обычный рабочий день. Принимал больных, консультировал с врачами и знал, что в Загорске Володя работает над книгою, что книга должна быть готова к понедельнику и в понедельник Володя приедет в Москву и я его увижу. Дома нашел несколько писем.
Архангельск. «Давно не имел от Вас вестей, и это мне грустно. Что-то поделывает мой неверный друг Володя? Как его семейные дела и его работа? Может быть, он стал рантье, опочил от трудов и, наслаждаясь жизнью, окончательно забыл прежних друзей? Не вспомнит ли он, что я еще живу на свете. Б.Молас».
Магадан. «Дорогой М. M.I С удовольствием узрел в Ваших строках Ваше по-прежнему веселое и жизнерадостное лицо. Спасибо за экслибрис. Мечтаю повторить алабинские дни. Будет уютно трещать камин и звучать Шопеновские ноктюрны. Какая ирония судьбы! Был я в Москве, был Ваш Володя далеко, а теперь наоборот. Надеюсь, эта комбинация больше повторяться не будет. Когда я вернусь? Хочу думать, что раньше, чем перестану чувствовать себя молодым. Жизнь пролетает незаметно в работе, и только временами начинаю тревожиться, что так скоро и смерть подойдет. Еще неизвестно, что здесь ждет меня впереди. Может быть, тундра, лопата, тачка. Этот дамоклов меч всегда висит надо мною. Вы пишете, что ничего не знаете о наших краях. Они состоят из сплошных сопок, вечной мерзлоты, длинной и суровой зимы, коротенького и плохого лета и большого людского энтузиазма и воли. Магадан, в котором я живу, на моих глазах из палаток, разбросанных землянок и деревянных строений вырос в город с каменными домами, звуковым кино, радио во главе со мною, парком культуры и отдыха, лимузинами, дамами с накрашенными губами и прочими признаками города. От Магадана тянется уже построенная на сотни километров трасса, которая несет освобождение краю. Там гудит аммонал, завоевываются кубометры, зимою там морозы 50–60 градусов, а летом около двух месяцев такая же жара. Жрут комары и растут лиственные деревья. Местное население — хилые задавленные юкагиры, арачеллы, якуты, вечно кочующие со своими оленями и собаками, становятся полноценными людьми, узнавшими жизнь и жадно воспринимающими культуру. Совершенно изумительные бывают тут зимние закаты солнца, которые словами не опишешь. Есть тут чудаки из нашего брата, которые тоскуют по цветам, фруктам, землянике. Я такой тоски не знаю. Фрукты мне заменяет рыба, которой тут изобилие, а цветы полей — человеческие цветы из мира "урок" и "блатных". Годы, прожитые здесь, приучили меня к местному климату и отучили от привычек, без которых когда-то, казалось, я не могу прожить. Предстоящий мне впереди путь меня пугает. Как это я поеду пароходом, потом поездом, а в Москве придется еще на метро ехать. Заедешь еще не в тот конец, улиц-то ведь не видно. Какие-то еще троллейбусы ходят, что-нибудь опять сложное. Как это Вы там во всем ориентируетесь? Не забывайте меня. Ваш Сергей Коншин».
Вечером этого дня я дочитывал книгу Андре Моруа о Байроне. Было устойчивое и покойное настроение и уверенность в завтрашнем дне. А он, мой голубчик, в это время уже окончил работу над книгой, написал большое письмо «Испанке», прошел с ним на вокзал, опустил его в почтовый ящик и посидел в буфете за кружкой пива. В письме он, между прочим, писал: «После счастья с тобою я снисходителен ко всем горям и невзгодам, так как все же самое главное было. А ведь далеко не все имели такую большую удачу».
Свободное копирование
