29 августа
На похоронах Всеволода Вячеславовича Асмус сказал в своем прощальном слове, что главным во Всеволоде была его доброта, нравственная сила и неподкупная чистота. Ираклий Андроников и еще многие надулись... О них таких слов не скажут... Мы часто ходим к Тамаре Владимировне, она держится мужественно, но сильно постарела...
Элизбар Ананиашвили возил нас на Бородинское поле. Солнце красным шаром плавно спускалось вниз за горизонт. Стояла глубокая тишина, с Шевардинского редута простор на все четыре стороны, далекие поля и леса, русская ширь...
Красиво было неописуемо и печально... Мне так печально на Бородинском поле... Не уходит отсюда печаль.
В деревушке Бородино пригорок, где стоял Кутузов, и там памятник, воздвигнутый в 1912 году, — обелиск, и орел распростер крылья, смотрит вдаль, на Бородинское поле, а там вдали французский памятник, поменьше: обелиск, и орел распростер крылья, смотрит в сторону русского орла... И лаконичная надпись пофранцузски: «Мертвым Великой армии. 1812».
Туда мы ехали дивной дорогой по старой Можайке, леса еще зеленые, не тронутые осенью, тепло и ясно. Оттуда возвращались в сумерки по Минскому шоссе. Мы с Васиком, как всегда, сидели радом. Я так рада, что он поехал смотреть Бородино. Как мне с ним хорошо!
Быстро стемнело. Фары встречных машин слепили нас. А Бородинское поле осталось позади. Оно как бы в другом мире, такое оно особенное, совсем особенное... Да, что-то незримое остается там, где много выстрадано, точнее, там, где происходили взрывы человеческих страстей, дум и чувста
Позавчера, по горячей просьбе Игоря Ивановича Васильева — журналист, секретарь комитета по Ленинским премиям, — я пела (накануне я привезла гитару). Было человек шесть всего, не считая Василия. Пела всерьез. Спела песен двадцать, среди прочих две моих (и музыка, и слова) : «Забытый богом барак» и «У каждого — в этом мире». Мне было в радость петь.
Свободное копирование
