1 ноября
Потрясающий день!
С утра, прочитав «Литературку» с гнусным решением Московской секции писателей предать Пастернака анафеме и изгнанию, лишить советского подданства и навеки проклясть, я впала в тоску, места себе не находила, чувствуя, что судьба Пастернака висит на волоске! Он ни за что не согласится уехать, ни в какие заграницы, никогда ни за что с Родиной не расстанется! Так я его понимала... Хотя даже Лена и Ляля спорили и говорили, что он с удовольствием уедет. Они не поняли его! Один Костя тоже понимал, как я, ч т о Пастернак чувствует...
Явилась ящерообразная Женька Гремяцкая с болотными глазами. Долго сидела, болтала о том о сем и наконец не выдержала: «Что ты думаешь обо всей этой истории?» Я спокойно сказала: «Уверена, что Пастернак не антисоветский человек, ибо знаю его стихи, хотя «Доктора Живаго» не читала. Знаю, что он не политик и, с точки зрения обывателя, по существу «человек не от мира сего». Уверена, что никогда добровольно не согласится на высылку за границу. Но мне одно интересно: кому понадобилось делать такую рекламу и Дудинцеву и Пастернаку? В деле с Пастернаком есть что-то непонятное, нелогичное, помимо всего прочего...»
Женька немножко прикусила язык, хотя до этого полностью расписывалась под «решением» «Литературки». Пусть пишет свои доносы... Я ее насквозь вижу. Наконец она ушла. Тоска была такая, что я никуда носу не высунула, так и просидела весь день дома. Часов в семь вечера включила радио и вдруг слышу: письмо Бориса Пастернака товарищу Хрущеву, в ЦК партии и еще куда-то. Я слушала, а слезы градом...
«Глубокоуважаемый Никита Сергеевич, обращаюсь лично к Вам и к партии... разлука с Родиной для меня равносильна смерти! Всем своим тврчеством я с ней связан. Я буду еще полезен Родине!» Я заревела навзрыд, по-бабьи, в голос — давно я так не плакала. Он еще мудрее и лучше, чем я думала. Нестерпимая жалость к нему и ко всем МОИМ ЛЮДЯМ...
Я не помню его письма наизусть, завтра запишу, в газетах будет, но оно человечно, просто, весь он в этом коротком письме! Конечно, тут же позвонила Лене, та говорит: «Да, да, я слушаю его!» Я стала дальше слушать: «Сообщение ТАСС о том, что Пастернаку никаких препятствий в поездке за получением премии правительство чинить не будет»...
Как Вася оказался прав, что всю эту травлю заварили сами писатели, а вовсе не Хрущев и правительство! И я тоже это знала.
Пришли жена Энджеса — Филиппа, застала меня в слезах, и я ей прямо сказала, что уверена, что все это дело рук «сталинцев», чтобы говорили, что вот, при Усатом было так, а при Хрущеве хуже гораздо. Людоед, мол, Пастернака не трогал и прочее. Нарочно, нарочно они все это устроили, чтобы очернить Хрущева, который хороший человек. Я так от всей души считаю, уверена в этом! И Филиппа, женщина умная, вдруг задумалась и медленно сказала: «Это, возможно, все так, как вы считаете».
О, как я хотела бы знать, кто виноват во всем этом! Зачинщики, сталинские подхалимы и прихлебатели. В доме Тихоновых фотографии Сталина понатыканы! Нет, все называют Суркова. И Борис Слуцкий тоже был всецело с «Литературкой», против Пастернака. О нем уже написали, назвав Иудой.
Свободное копирование
