Долгое будущее - 501

30 сентября

Дивная осень. Приплыл прехорошенький белоснежный югославский пароходик. Ночью ушел, залитый огнями, как дорогая игрушка на темном тихом море.

Смотрели эйзенштейновского «Ивана Грозного», первую и вторую серии. Великолепное зрелище. Фильм-опера. Музыка Прокофьева чудесна. Черкасов властный, непреклонный, сумасшедший Грозный, Но страшно, тяжко... Какая азиатская жестокость, русская... Дубово-хитрые бояре, злобный пес Малюта, женственный красавец отрок Федор Басманов... Кадры — один прекраснее другого. Ну и художник же был Эйзенштейн! Сцены в соборе — это как древняя икона. А пляска опричников с. Федькой Басмановым в личине рыжей девки, его нежно-порочная улыбка! Гениально. У Эйзенштейна и лицо было гения: крутой лоб, зоркие глаза. Помню вечер у Веры Петровны Марецкой в честь Лилиан Хеллман. Я была приглашена в качестве бродячей певицы. Завадский, Плятт, Абдулов, прелестная Верочка Марецкая, зловещая Дороти Кин и страшная ее раба и телохранительница — домработница Елена Ивановна, вся как из времен Ивана Грозного... Я пела и имела успех. И Эйзенштейну — циничному, умнейшему — больше всех понравился романс «Как тени темные в ночи...», спетый мною по-французски. Абдулов — милейший человек и талантливый актер. Помню, как однажды вечером мы сидели летом в одном ресторанчике в саду, и он рассказывал, как он боялся летать на самолетах, но полетел, и в самолете заплакал от страха. Рассказывал так комично, что мы хохотали до слез... Тогда же погибла и Ната Вачнадзе, в молодости изумительная красавица, актриса кино. Помню ее сестру, последнюю жену Бориса Пильняка. Сам Пильняк — рыжий, некрасивый, неистово любил женщин. Это он познакомил меня с Пудовкиным, ставшим впоследствии хорошим моим другом. Про Пильняка в Москве говорили, что у него «бешенство папки». Как-то раз в 1930 году, когда я из Нью-Йорка приезжала в Москву, он пригласил меня к себе на дачу вместе с Л. Ф. На даче, где-то за Белорусским вокзалом, было красиво: масса книг, уют, огромный дог Васька и милая молчаливая жена Ольга... Я тоже молчала, а он рассказывал Фишеру, как недавно кутил на даче правительственной. «Утром просыпаюсь, бац! — выстрелы. Гляжу, под окном Сталин — воробьев бьет. Штук десять перестрелял. Я ему говорю: «Зачем? Жалко ведь!» — а он только криво ухмыляется. Жестокий человек!»

В Париже году в тридцать первом Пильняк приходил в мастерскую Цаплина с Мариной Цветаевой. Марина Ивановна очень мне понравилась, она была вся пепельная какая-то, с милыми серыми глазами, просила видаться, но я вскоре уехала на Майорку. Больше я ее никогда не видела. Но стихи ее я давно знала и любила те, где про Манон Леско, Казанову...

Когда Тихон Чурилин сказал мне в тридцать девятом — сороковом, что видел в Москве, в трамвае, Марину Цветаеву и глазам не поверил! — я решила, что ему, верно, почудилось. А ведь она тогда действительно вернулась и в начале войны повесилась в Елабуге. Как жаль ее!

Когда мы с Цаплиным вернулись из-за границы в тридцать пятом году, я позвонила Пильняку. Он обрадованно пригласил нас к себе на дачу. Познакомил с новой прелестной, очень молоденькой женой. У них тогда недавно родился мальчик, помню, такой крепенький розовый малыш. К ужину приехал к Пильняку Антонов-Овсеенко с женой Соней. Вообще, мне все не понравилось в этом доме. А молоденькая жена все куталась в платок, юная такая... В 1937 году Пильняка расстреляли, тогда же Киршона, Бабеля и многих еще... Сережу Третьякова... Мне не нравились книги Пильняка, кроме одной, где про русскую, что вышла замуж за японца. Но сам он был талантливейший писатель и рассказчик. Немногие встречи с ним ярко остались у меня в памяти. Ужасно жаль его!

Никак не могу привыкнуть к Крыму. Неправдоподобный, он и горы меня давят. И жаль, что не песок у моря, а камни. И что к земле пришвартован лишь странным эфемерным Сивашем. Хочу на твердую землю и на просторы русские. И в Москву. Но мы еще заедем в Киев. Завтра облазаю обстоятельно Ялту... Жаль только, что всё — то вверх, то вниз. Но зато деревья мне в радость, и каких только здесь нет! Я их люблю с глубокой нежностью, со счастьем, что я среди них, под ними, рядом. Как я тосковала по ним в голой, рыжей, бескрайней тундре!.. Она у меня осталась в памяти такой, какой я ее осенью впервые тогда увидела...