Долгое будущее - 481

10 апреля

Живу с бешеной интенсивностью: кончила «Трильби». Мне прислала эту книгу сестра Лили Брик — Эльза Триоле. Лиля Юрьевна прочитала и позвонила мне: «Татьяна Ивановна, не потому, что хорошо отношусь к вам, а совершенно объективно: я давно не читала такого хорошего перевода!»

Ну, Господи, конечно, я очень довольна: слышать это от Лилечки! Над главой о концерте Трильби я проделала воистину ювелирную работу, у меня было по многу вариантов, чуть ли не на каждое слово. Боже, так петь, как Трильби пела!

Работала, как всегда, запоем. Договора еще нет, но Емельянников — заведующий иностранным отделом Гослитиздата — обещал. Мне как-то и все равно, главное — я ее перевела. Успех она, если выйдет, будет иметь, и круг читателей будет «на самом высоком уровне»; она понравится как «изыск», я уверена. Но я старалась сделать язык наиболее простым и легким. Посмотрим.

Работаю ночью, а днем погружена с головой в Международный конкурс пианистов. Изумительные пианисты! Лев Власенко играет прекрасно. Японец Мацуура играет так, что уже не думаешь, к а к он играет, а только слушаешь дивную музыку... А вчера француженка Эвлин Кротэ, которая не вышла в третий тур, играла Равеля, и рояль звучал совершенно по-новому, таинственно, словно доселе небывалый инструмент.

Сколько я переслушала гениальных пианистов на своем веку, но эта молодежь (от восемнадцати до двадцати пяти лет) не ниже их. На третий тур оставили девять человек, вместо восьми. Я обязана Василию тем, что уверовала в себя. Обязана ему и всякими житейскими благами, и даже билетами на эти концерты, ибо достать их невозможно.

Конкурс вылился в событие. Толпа!!! У входа пришлось поставить милицию. Большой зал набит битком. Волнение царит небывалое. Я считаю, что вместо одной первой премии надо выдать несколько первых премий, ибо сказать, кто из них играет лучше, — невозможно! Всю зиму я не ходила на концерты и сторицей возмещаю это теперь.

Вчера был семидесятипятилетний юбилей Артура Владимировича Фонвизина. Чествовали. Народу было очень много. Он сиял. Я вышла и сказала: «Я хочу от души поблагодарить вас за то, что если в нас, в тех, кого вы писали, и был талант, то вы любили в нас именно это; и умели передать лучшее в нас, вдохновенно и очаровательно, в своих акварелях. Но главное, благодарю вас за то, что вы добрый, чистый сердцем человек, — ведь душа человека всегда отражается в его искусстве!» Мне аплодировали, по-моему, больше всего за краткость. На рояле играли Андрей Волконский и Мария Юдина, замечательная старая пианистка. Наталья Осиповна выглядела прежней, не постарела. Нас с ней из зависти к нашей дружбе поссорила Женька Стрелкова. Жаль...

Я оставила под конец острое блюдо: свою встречу с Сашей Казембеком. Но прежде запишу все, что о нем знаю.

Сашу Казембека, красивого шестнадцатилетнего мальчика с серыми глазами, я знала в 1920 году в Пятигорске, когда белые заняли Минеральные Воды. Саша приехал из Петрограда, где учился в пажеском корпусе. Помню его отца, сухонького полковника или генерала. Очень импозантного, какого-то кавалергардского или лейб-гусарского полка Его Величества. Много лет спустя старый Казембек разводил розы на юге Франции в своем небольшом поместье.

Саша производил впечатление блестящего, умного юноши с благородной душой; он пользовался уважением товарищей и очень выделялся из всех. Я тайно и горячо влюбилась в него, это была моя первая и самая робкая любовь, мы никогда не то что не поцеловались, но даже не говорили о любви. Когда белые стали отступать, Саша уехал в Ростов, а потом эмигрировал с отцом и сестрой за границу. Он писал мне длинные интересные письма, возмущаясь разложением белых войск, спекуляцией, безыдейностью «кругов», к которым он по рождению принадлежал, но в ту пору он был категорически против «большевиков»...

Прошло много лет, но я не забыла Сашу. И вот когда в Париже Гаргулов в 1930 году смертельно ранил президента Думерга (в то время я была в Париже с Цаплиным), я прочитала в газетах сообщение, что Александр Казембек, глава Союза «младороссов», первый кинулся к одру умирающего президента, узнав, что его ранил русский, и предложил свою кровь для переливания. Во всех газетах фотографии его были напечатаны, и я узнала в них Сашу, ибо представить себе, что он и есть «вождь» каких-то младороссов, я не могла. Я написала ему: «Саша, если это вы, я хочу повидать вас, я — Таня Лещенко из Пятигорска. Не могу пригласить вас к себе, давайте встретимся в кафе на бульваре Сен-Мишель или Монпарнасе такого-то числа в таком-то часу». Худшего места я не могла и выбрать: всегда толчея, и кафе «Куполь» какое-то пышно-вульгарное. Вышло так, что помимо моей воли я задержалась и очень опоздала. Но Саша ждал меня. Я не узнала его — так он изменился. Мне до сих пор кажется, что это был не он, а подставное лицо!.. У Саши были другие глаза, и он почему-то был в котелке и чуть ли не в смокинге (свидание наше происходило среди бела дня). Он был сух, говорил быстро и отрывисто, и когда я сказала ему от души: «Боже мой, как я была влюблена в вас тогда в Пятигорске!» — он промолчал и весь был какой-то «чужой». Я сказала: «Как вы можете быть с младороссами, да еще их «главой»? Ведь это фашисты какие-то! Ведь вы же русский человек!» Он нахмурился й сказал: «Не только русский, но я за Советы, но при царе! Младороссы вовсе не фашисты. Мы стоим за свободную Россию, но объяснять вам не стоит... Расскажите о себе».

Я сказала, что была женой Бена, жила в Нью-Йорке, но возненавидела Америку, не вынесла ее вульгарности, торгашества, глухого бескультурья. Уехала и никогда туда не вернусь. Живу с Цаплиным, он советский скульптор, и мы скоро возвращаемся в СССР, ибо я нигде больше на свете жить не могу, как только на родине. Он сказал: «Вот как! Но ведь Америка как будто очень интересная страна. Может, вы в ней чего-то не разобрали, жили среди неинтеллигентных американцев?» Тут я обрушилась на Америку... Саша был напряжен, все озирался, будто кого-то боялся.

Как я вижу сейчас, тогдашний разговор наш был очень знаменательным, хотя и кратким, — я торопилась кормить маленькую Аленушку, она была для меня превыше и милее всех «Саш» на свете. Мы расстались дружески, но не обещав ни встретиться снова, ни написать друг другу. Не знаю, вспоминал ли он меня когда-нибудь с тех пор, но я порой вспоминала пятигорского Сашу, милого, юного, благородной души...

Прошло четверть века. И вдруг года два назад читаю его письмо в «Правде» — отказ от эмиграции, младороссшества, полное признание «нас» и полное отрицание США, где он, оказывается, жил последние годы, удрав от гитлеровцев. И оказывается, Василий знал его в Нью-Йорке. И оказывается (Вася так сказал мне), Саша работал во время войны нашим разведчиком в США и «имеет большие заслуги перед Родиной»!!! Знаю одно: все это было логичным и искренним завершением его взглядов. Увижу ли я его когда? Может, встречу на улице и не узнаю! Если б он помнил меня и хотел видеть — он бы разыскал!

Жизнь моя с Васей так заполнена, что я и не вспоминала больше о Саше, но он возникал, ибо стал почти «притчей во языцех» в Москве. То я слышала, что он получил уже квартиру и работает — где бы вы думали? — в Патриархате! То появилась его статья о США в «Литературной газете», и на нее язвительно отвечал Эренбург. То вдруг Роллеры сказали Васе, что он соблазнил какую-то молоденькую девчонку, дочь теперешней жены Льва Любимова (того самого, который написал мемуары в «Новом мире»). И на ней женился.

И вдруг мы познакомились с Полторацким, который состоит при патриархе Алексее и в которого сейчас влюблена Наташа Столярова и потому притащила к нам, сказав мне: «Люблю испорченный сыр!» Полторацкий начинен интереснейшими историями, знает всех и вся, умен, хитер, но «душа-человек». Он стал рассказывать Васе в числе прочих и о Казембеке, о котором он высокого мнения. «Когда-то я знала Сашу Казембека в Пятигорске», — сказала я так, вскользь, и думала, что Полторацкий это не услышит. Не тут-то было! Через два дня он снова пришел и вдруг среди разговора сказал: «Александр Львович очень вас помнит. У него лицо просветлело, когда я сказал ему о вас. От вашего желания зависит увидеть его. Он очень-очень вас помнит!» И при этом так многозначительно и лукаво посмотрел на меня, что я покраснела — честное слово — и опустила глаза, сказав: «Это будет зависеть от моего повелителя — Василия Васильевича». «Отчего же, отчего же, — ответил мой муж, — мы как-нибудь позовем его, сейчас мы очень заняты». Словом, ускользнул, как он изумительно умеет делать! И правильно! Но опять не тут-то было! Вновь позвонил Полторацкий и просил нас обоих прийти на просмотр фильма о патриархе — будут крутить его специально для нас в просмотровом зале — фильм очень интересный... Конечно, я сразу же поняла, что к чему!

В просмотровой комнате, когда я пришла, все уже собрались (Василий пришел раньше меня). Я сразу узнала Сашу. Он бровью не повел, а у меня невольно что-то застряло в горле! Ведь подумать только — через какие препоны и превратности судьбы мы оба прошли за эти долгие годы и вот встретились! (Он, кажется, сидел у немцев в концлагере во время войны, потом бежал в США...) На этот раз он был похож на прежнего, пятигорского Сашу: красив и глаза почти те же, и что бы ни говорили — у него вид бесспорно значительного человека.

Вася говорит, что Казембек «немного авантюрист» и, конечно, Вася прав. Он держится как «главный», по крайней мере вчера это было так. Мне очень хотелось бы узнать, что у него внутри под этой личиной властности, блестящего умения владеть собой (уверена — при любых обстоятельствах) и «публичного одиночества». Но уверена также, что он не уронит себя ни до какой низости, подлости, бесчестья. Мне хочется думать, что благородство души он сохранил. Встреча с ним взволновала меня, и так живо многое вспомнилось...

Сегодня первый концерт первого тура. Постараюсь подробно записывать.

Я кончила переводить «Трильби», но править буду еще много раз.