Долгое будущее - 467

Еще о Воркуте.

В 1950 году, помню, в Сочельник, я шла на ОЛП с веточкой ели — я заботливо подобрала ее в театре, там устраивали елку для вольных. Несла ее, чтобы украсить и порадовать ею весь наш огромный первородный по хаосу и составу женский барак по ту сторону реки Воркуты. Ночью в барак врывались мужики, насилуя женщин, дрались между собой блатные воровки и убийцы. Нас, «58-х», в этом бараке было немного; состав менялся, я и портниха Елизавета Михайловна постоянно жили в нем и ходили на работу в театр по пропуску. Остальной состав менялся — это была пересылка. В ту ночь я вошла — и меня поразили тишина и чистота. На полу на коленях стояли женщины и молились. Дня за два привезли группу западных украинок — «58-х», и вот они устроили Сочельник. На коленях стояли все, а украинки пели молитвы. Поют они вообще замечательно, поют без нот «а капелла», изумительно вторят по слуху на четыре голоса. Нет, этого мне никогда не забыть! Они пели, а мы слушали; даже самые страшные — «беспредельщина» — притихли, стали на минуту «как все». Потом столы поставили в ряд, накрыли их белыми простынями, и каждый из нас дал все, что имел, «на угощение». Елочку мою вставили в бутылку, повесили на нее конфеты, даже мандарин у кого-то нашелся, и даже кусочек восковой свечи прикрепили сверху и зажгли. Мы сели за стол, все вели себя чинно, тихо, всем подали чай в кружках, всех угостили... В эту ночь мужики прийти не посмели, «посовестились», как сказала старшая блатная.

А я, когда мужчины врывались в барак, бывало, заколочусь от ужаса у себя на нарах, с головой укрывшись одеялом, ведь ничто не спасет, а потом, махнув на все рукой, — все равно ведь — как судьба! — засну крепко-накрепко, и мне снятся блаженные сны... Никто никогда пальцем меня не тронул. Утром однажды проснулась, а из-под моей койки вылезает молодчик (судился за многократные убийства, срок вечный, ох и страшный!), ухмыльнулся:

— Простите, мамаша, пришлось под вами притулиться.

Я спокойно ответила:

— Всяко бывает, молодой человек.

Я всегда и со всеми была вежлива, но строга, не допускала с блатными ни малейшей фамильярности. Ни с женщинами, ни с мужчинами. Они уважали меня... Подчас от неприязни, злобной сплетни, одного слова зависела не только судьба, но сама жизнь человека... Никогда ни при каких обстоятельствах я не предала никого.

Помню, вечером вдруг «особая» перекличка. Обычно нас считали вечером и утром, а тут по формулярам. Я стояла рядом с Надеждой Александровной — пожилой женщиной с приятным, строгим лицом — знаменитой воровкой. Много раз сидевшая, совершившая несколько побегов, она была похожа на почтенную учительницу. Ее боялись все блатные — мужчины и женщины. Ко мне она относилась с исключительным, подчеркнутым уважением, и ей, возможно, я обязана жизнью... Вызывал по формулярам старший нарядчик Тимоша, в прошлом Герой Советского Союза, человек жестокий, красивый, высокого роста, при мне и со мной всегда вежливый. Вызвал меня — я ответила. Вызвал Надежду Александровну — она ответила тихо.

— Громче! — заорал он и грубо что-то прибавил.

— Такая-то, — ответила она и еле слышно сказала:— Я тебе попомню, как вежливым быть!

Это было часов в девять вечера. А на рассвете Тимошу зарубили топором. Надежда Александровна, услыхав об этом, бровью не повела. Но когда я утром уходила на работу в театр, она молча посмотрела на меня долгим успокаивающим взглядом...

По дороге на вахту на узкой тропинке за глубокими сугробами я столкнулась с молодым красавцем. Ну и красив же он был! В белоснежной заячьей шапке, а глаза как голубые молнии, право! Он пронзительно посмотрел на меня, я на него сурово, — страха я не почувствовала, хоть и поняла... Он посторонился, и я прошла, спиной ощущая, что он стоит, смотрит мне вслед и держит за пазухой нож, но понял, что на вахте я НЕ ДОНЕСУ.

Вечером, когда я вернулась, Надежда Александровна спросила меня:

— Утром вы никого не встретили? А то ведь я сказать велела, что вы «в законе»...

Этот красавчик в белой шапке по приказу Надежды Александровны на глазах у всех зарубил Тимошу. После днем его посадили в Бур в кандалы, но ночью он уже был у нас в бараке и «праздновал».

Надзиратели боялись таких «беспредельников». Да и что можно сделать с такими?

Много повидала я убийц — и женщин и мужчин. И, пожалуй, отличу их по глазам. У них есть что-то неподвижное во взгляде. Страшные это люди, и исправить их ничего не может, ибо они больные, их лечить нужно.

Помню, когда у меня еще не было пропуска и в театр мы ходили целой группой, к нам на пересылку привезли около тысячи человек самых страшных бандитов. Их посадили в огромный барак и наглухо заперли, предварительно обыскав, раздев догола, отобрав все ножи и прочее. Наутро из этих бараков они сами повыбрасывали за дверь несколько мертвецов — задушили ночью; как пауки в банке, они пожирали друг друга.

Нас в тот день, как всегда, увели в театр, а на крышах бараков поставили солдат с пулеметами на тот случай, если б блатные взбунтовались и взломали бараки. Вечером, возвращаясь на пересылку, мы слышали пулеметные очереди и отдельные залпы. Нас долго держали на вахте, наконец впустили во двор. Наши бараки были за мужской зоной. И вот видим: во дворе много начальства, стоят тесной группой, а перед бараками рядами стоят на коленях бандиты. Прямо в снегу. При малейшем признаке неповиновения пулеметы застрочат... Перед этим стреляли «для морали».

Мы шли как бы сквозь стену страстей, готовых разразиться шквалом. Эти мужчины так давно не видели женщин... В ту ночь их погрузили в вагоны и увезли в лагеря смертников на Землю Франца-Иосифа. Возможно, среди них были и политические.

А женщины-бандитки, которые топорами отрубали головы у своих же! Так зарубили они Китайку — красивую молодую воровку.

Я разучилась писать. Чтобы передать все, что я видела, — нужны другие слова, какие — не знаю, не умею найти их.

Мне там было бы легче, если б я была одна или нас было бы немного. Но видеть тысячи людей по 58-й статье, не виноватых ни в чем, ощущать их огромное горе! Видеть слезы и БЕЗНАДЕЖНОЕ ОТЧАЯНЬЕ несчастных, которые на наших глазах превращались из красивых — в уродов, из молодых — в стариков. Нет, описать этого я не умею. Я старалась не думать, не видеть, не слышать. Я сама была самой неслышной, самой невидной, старой, изможденной, ледяной. Работала каждый миг. Чтоб не истекать кровью от разлуки с детьми, с жизнью, с прелестью жизни.

Не помню, чтобы хоть раз я засмеялась в те годы. Я застыла. Я не вспоминала. А только страдала, непрерывно, безысходно.

Даже и то самое страшное, что случилось со мной в первые воркутинские дни, не выделялось уже ничем от непрерывного, однотонного, гнетущего горя...

Я очень тосковала также — смешно сказать! — о розах. О свежих розах! Вот подержать их в руках, вдохнуть их аромат, увидеть воочию, что они есть на свете. И тосковала по деревьям, которых не было начисто в течение бесконечно долгах лет...