Долгое будущее - 459

29 августа

Сегодня я иду за ответом. Если отказ — не знаю, соберу ли я достаточно душевных сил, чтобы снова просить, требовать, добиваться, доказывать.

У меня непреодолимое желание поставить наконец кое-какие точки над «и». Я повидала Тамару Груберт, мою старую детскую подругу — она стала старушкой. Милая умница! Я написала Доротее и Артуру.

Вечером

В прокуратуре мне сказали:

— Дело ваше направлено в Военную коллегию — через месяц-полтора-два вы получите справку о реабилитации.

Это значит, что у меня не было «состава преступления» — как я и знала, знала тогда, когда мне все казалось сумасшедшим домом!

Со мной в прокуратуру пошли Аленушка с Наташей, с моей племянницей — Ириной дочкой. Конечно, я не могла удержаться от слез. Наконец этот бред рассеялся.

О, если б обрадоваться от всей души!..

Помню: вечером 30 сентября 1947 года я пришла домой от старушки Хенкиной Елизаветы Алексеевны. Я читала ей мои стихи, она рассказывала мне о своей молодости. На другой день мы с Маляшей должны были куда-то пойти насчет интересной работы. Ванюшечка был еще в Орджоникидзе. Но я ждала его со дня на день. Аленка с первого сентября начала ходить в школу. Мы с ней обожали друг друга. Ей тогда исполнилось пятнадцать лет. В ту пору в меня был влюблен Иван Иваныч Ром-Лебедев. Он приходил и пел, аккомпанируя себе на гитаре, и глядел на меня томными цыганскими глазами. Он нравился мне молчаливостью, ленью, талантливостью. Жизнь вокруг меня и во мне била ключом. Я пела уже как настоящий мастер. Передо мной лежала роль в фильме Пудовкина. Но странно, мне все казалось, что я вот-вот умру: то ли машина меня раздавит, то ли еще что, но мысль о смерти ходила за мной по пятам. Я чувствовала страшную надвигающуюся катастрофу... Только не знала ЧТО.

Поздно вечером я возвращалась домой от Елизаветы Алексеевны, шел мелкий дождь, но было тепло, и сквозь ситечко моросящего дождя фонари дрожали зыбко и зябко. Аленка уже спала; я села на кухне, выпила кофейку и начала раскладывать пасьянс, заранее приготовив постель на моей широкой тахте в милой, очаровательной моей комнате. Я так любила нашу квартиру! Так вылизывала ее, украшала!

Было за полночь. Вдруг раздался стук в дверь. Я пошла открывать, думая, что соседке Жене надо позвонить по телефону. Распахнулась дверь — пять человек! Трое в военном, молодая женщина (как оказалось, наша дворничиха в качестве понятой) и какой-то элегантный и красивый молодой человек, по-моему, это был сын Берия. Я молча отступила... и первой моей мыслью было: «Бандиты!» Они вошли в мою комнату.

— Ваш паспорт.

Я сказала, улыбаясь:

— Слава Богу, а я думала, вы бандиты. Проверяете паспорта? Пожалуйста, — и я дала им паспорт.

Они посмотрели его, и тогда старший военный вынул из кармана бумагу с печатью и подал мне. Ордер на арест. Все в мире притихло, стало пусто, и гораздо ярче горел свет. Я молча опустилась на стул. Царила глубокая тишина, и я смотрела на кружевной бабушкин абажур без мыслей, без чувств.

— Что же вы? Собирайтесь!

— Надолго? — спросила я.

— Не знаю. Может быть, недели на две.

Я взяла мохнатое полотенце, зубную щетку, мыло, смену белья, пару нейлоновых чулок, переоделась в самое прелестное мое черное платье, надела пальто.

— Пойдемте! — сказал военный.

— Можно дочку поцеловать?

— Хорошо, только скорей!

Я пошла к Аленке, он за мной. Она спала, я поцеловала ее — она застонала и проснулась:

— Мама! Куда ты?!

Я сказала:

 — Мне надо уйти. Я, наверное, скоро вернусь. Береги Ванюшу! — и ушла.

Про Цаплина, который был у себя в комнате, — я забыла! У подъезда нашего дома мы сели в машину.

Улицы были пустынными, тихими. Подъехали к Лубянке, к тому страшному дому, мимо которого я так часто, так бездумно ходила! Военный позвонил. Дверь захлопнулась за нами. Меня ввели в крошечное помещение без окон. Ярко горела под потолком электрическая лампочка. Замок защелкнулся. Там был стул. С этой минуты начался долгий, нелепый, тяжкий бред.

Самыми страшными были звуки в гробовом безмолвии тюрьмы. Конвойные не разговаривали: они как-то цокали языком, сигнализируя друг другу. Кто-то страшно кричал вдруг — но этот вопль быстро стихал. Говорят, что, когда людей отрывают внезапно от наркотиков, они так кричат.

Не знаю, через сколько времени меня повезли наверх на лифте — я отвыкла от времени. Горело электричество, а никакого окна, ни отверстия в этой коробке (бокс), куда меня посадили, не было. Странные пустые коридоры, лестницы, окутанные проволочными сетками (чтоб люди не могли броситься вниз), нас очень берегли от самоубийства... Нет, я не могу описать всего этого...