Черносотенные убийства и погромы

ГЛАВА XXII

ЧЕРНОСОТЕННЫЕ УБИЙСТВА И ПОГРОМЫ

Но этим дело не ограничилось. Следующие за днем похорон Баумана два дня --21 и 22 октября -- были, по выражению одной газеты, "днями ужаса и позора для Москвы". По улицам ходили небольшие, вооруженные толстыми палками и револьверами, группы черносотенцев с царским портретом и с пением "Боже, царя храни" и "Спаси, господи, люди твоя", избивая и убивая встречающихся студентов. Одного студента, Лопатина, избили и сбросили с Каменного моста в Москва-реку. Нашего товарища, члена боевой организации, Грожана, за то, что он отказался снять шапку перед манифестацией, вытащили из вагона конки и убили, он опознан был только через четыре дня. Заступавшихся за избиваемых тоже избивали, иногда убивали.

 Злоба против революционеров была излита и на здании Московского университета. После казацкой засады в Манеже, 20 октября, в одной из аудиторий, выходивших на Никитскую, был устроен лазарет, где оказывалась первая помощь раненым; на двери был вывешен знак "Красного Креста". Против этого-то лазарета и направилась ненависть черносотенцев.

 "В третьем часу утра на 22 октября группа "черных" стала бросать в новое здание университета камни, попавшие в окна аудитории, которая была превращена в перевязочный пункт. По счастью, никто не пострадал. Однако, в целях безопасности для раненых и медицинского персонала, было постановлено перевести лазарет из университета в помещение Высших женских курсов".

 В этом помещении курсов находилось также общежитие курсисток; туда явился какой-то человек и заявил, что он пришел предупредить, что общежитие будет разгромлено. Курсистки обратились за помощью к студентам, и в прихожей была поставлена для охраны вооруженная студенческая дружина. Вероятно, поэтому предполагавшийся разгром не состоялся.

 В этот же день, 22 октября, большая черносотенная толпа, вооруженная кольями, неся впереди царские портреты и трехцветные флаги, подходила по Бахметьевской улице, к Инженерному училищу, где шли многочисленные митинги. Когда дали знать о приближении толпы, из училища вышла навстречу ей наша боевая дружина, охранявшая митинги, которой руководил товарищ Седой, агитатор, который, когда надо было, выступал и боевиком. Сначала попытались уговорить толпу не подходить к училищу, возвратиться назад. Для переговоров послан был делегат от дружины, которая между тем преградила улицу и приготовилась к бою. Делегата ударили палкой, и он упал; толпа продолжала итти вперед. Тогда дружина дала по толпе один за другим два залпа из браунингов и маузеров: толпа дрогнула и обратилась в бегство, побросав портреты и флаги. Остались лежать один убитый и несколько раненых. Наш делегат оказался живым, только избитым и помятым. Рассказал мне об этом сам товарищ Седой.

 После этого отпора организованных выступлений черносотенцев в Москве в это время больше не было.

 По газетным сведениям, в эти два дня в Москве было убито восемь студентов и двое рабочих и доставлено раненых и избитых в больницы восемнадцать человек, но не все сведения об убитых попали в газеты и не все раненые поступили в больницы.

 С 23 октября убийства и избиения прекратились. Они начались и кончились, как по чьей-то указке, организованно.

 Такие убийства не были только местным московским событием. Наоборот: в Москве убийств было значительно меньше, чем во многих других российских городах. В Москве не состоялся общий погром, о подготовке которого ходили упорные слухи, но, повидимому, грандиозная демонстрация, показавшая организованность московского пролетариата и наличие вооруженных дружин, заставила отменить предполагавшийся погром. Не то было в других городах. Неделя от объявления манифеста 18 октября до 23 октября включительно была в России поистине кровавой неделей. С одной стороны, везде происходили демонстрации, огромные митинги, часто на площадях. Митинги эти во многих городах были обстреляны войсками, после чего в ряде мест происходили погромы евреев, интеллигенции, рабочих. Особенно большие расстрелы и погромы были в Минске, Одессе, Киеве, Баку, Кишиневе, Томске и во многих других городах. Всего расстрелы и погромы имели, место в девяноста-ста городах и местечках. Таковыми оказались "незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы слова, собраний и союзов", возвещенные в манифесте Николая кровавого, или Николая Обманова, как его стали называть.

 Эти расстрелы и погромы вызвали среди рабочих и в общественных кругах взрыв негодования. Петербургский Совет рабочих депутатов в своем заседании 22 октября постановил: "Производимые по всей России полчищами черной сотни при содействии явной и тайной полиции еврейские погромы и избиения рабочих и интеллигенции являются новой формой борьбы с общественными группами, завоевавшими для России свободу, а потому Совет депутатов рабочих решительно заявляет, что русский пролетариат будет бороться всеми доступными ему средствами со всякими попытками черносотенных шаек и их вдохновителей путем насилия, убийств и грабежей остановить великое и грозное шествие его к истинной свободе". Московский комитет большевиков тоже принял резкую резолюцию и поставил вопрос о возобновлении всеобщей стачки. К протесту присоединился "Союз союзов" и другие союзы; решительно протестовала и вся пресса. Кроме того, европейское общественное мнение было возмущено этими погромами. Еврейские банкиры, перед которыми правительство заискивало, собираясь вести переговоры о займе, по слухам, дали понять русскому правительству, что, пока оно не прекратит еврейских погромов, о займе не может быть и разговора. Да и в самом "объединенном министерстве" под главенством Витте на деле, повидимому, не было полного единения; по крайней мере Витте пишет в своих воспоминаниях: "Государем владеет Трепов. -- он, Трепов, а не государь, пишет мне резолюции. Государь мне не доверяет... Немедленно после 17 октября во многих местах местные администраторы совсем спасовали, а потому допустили беспорядки и погромы вследствие трусости и растерянности. Так было в Москве, в Киеве и в некоторых других пунктах, и особливо в Одессе, где градоначальником был Нейдгарт, мною уволенный... Еще при Трепове и Рачковском завели при департаменте полиции типографию для фабрикации погромных прокламаций, то есть для науськивания темных сил преимущественно против евреев. Эта деятельность мне была открыта Лопухиным (бывшим директором департамента полиции) и мною ликвидирована. Но на местах она продолжалась..." {Граф Витте, "Воспоминания", т. II, стр. 38 и 110.}.

 Сомнительна искренность этой "борьбы" Витте с погромами, да особенно действительной она и не могла быть, так как царь открыто сочувствовал этим погромам: принимая делегации от погромщиков из "Союза русского народа", называл их своей опорой. О манифесте 17 октября он говорил, что этот манифест у него вырвали.

 Как бы то ни было, но погромы и разгоны собраний после 23 октября (в Москве после 22-го) повсеместно прекратились и не повторялись, за исключением единичных, повидимому, чисто местных случаев, вплоть до начала декабря.