Попытка к бегству с полуэтапа... - 2

 Между тем партия двигалась вперед; время уходило, и со дня на день делалось холоднее. Приближалась сибирская зима; по ночам стали появляться приморозки. По утрам трава и деревья бывали покрыты белым инеем.

 Наш план был очень прост; бежать ночью е этапа и скрыться в лесу; а там что будет -- то будет. Петров' надеялся, что ему удастся вывести нас тайгою куда-то на реку Чулым, приток Оби, где он бродяжил и где, по его словам, легко будет укрыться на время облавы. Но по карте до реки Чулыма было очень далеко, так как партия наша в ту минуту, когда мы окончательно решили бежать, находилась уже возле города Нижне-Удинска, Иркутской губернии. Как бы там ни было, но вопрос был решен, и мы высматривали только благоприятного случая. Имея в виду бродяжить по тайге, мы деятельно занялись приготовлением подходящей одежды.

 Петров знал несколько портняжить; из старых полушубков (полученных нами в г. Мариинске не в зачет) он пошил меховые шапки и меховые чулки, и с этой стороны мы приготовились вполне.

 Сначала мы думали было бежать через окно, подпиливши решетку (пилки у нас были). Но при этом неминуемо должно было произойти столкновение с часовым, ходившим вдоль окон, так как нельзя было надеяться проскользнуть незаметно нескольким человекам. Петров предлагал убить часового, но мы не соглашались е этим планом: совершить убийство ради побега было бы уж слишком много. Мы находились в нерешимости, но в это время случай помог нам.

 Помню, прибывши на один полуэтап, название которого, к сожалению, не сохранилось в моей памяти, мы заметили, что слуховое окно, находившееся на крыше здания, было отперто. Мы решили этим воспользоваться. Надо было только через слуховое окно вылезть на крышу и спуститься на противоположную сторону здания, а потом, спрыгнув на землю, бежать в лес. Полуэтап стоял почти у самой опушки леса.

 Вечером, как только прошла поверка и мы остались одни в камере, мы занялись осмотром потолка, чтобы выбрать удобное место для пролома на чердак. Над печкой, возле трубы, проходившей на чердак, мы заметили в потолке короткие доски (потолки, как и стены этапов -- деревянные, не штукатуренные). Сорвать эти доски не представляло большого труда; в каких-либо полчаса времени они были отбиты, и с чердака на печь посыпалась сухая земля. Образовалась дыра, через которую свободно можно было пролезть на чердак. Тогда мы потушили свечку в камере и, захватив с собою все, что считали нужным иметь при побеге, взобрались на печь, а оттуда на чердак. Я забыл сказать, что еще раньше все деньги, какие у нас были, мы разделили между собою поровну, и всякий взял свою часть; это сделано было на тот случай, чтобы не остаться кому-нибудь без денег, раз во время побега случится почему-либо разбежаться в разные стороны.

 Насколько помню, на всякого пришлось по восемь или девять рублей. Само собой разумеется, что и Петров наравне с другими получил свою часть.

 Итак, мы взобрались на чердак. Чтобы сколько-нибудь ориентироваться, так как там была абсолютная темнота, мы вынуждены были зажечь спичку. Заметивши бревно, тянувшееся вдоль здания, мы тихо двинулись один за другим по этому бревну. Спичку тотчас погасили, так как было опасно, чтобы часовой случайно не увидел извне света. Мы тихо шли один за другим. Но как мы ни старались тихо двигаться по чердаку, наши шаги все-таки были слышны внизу, в арестантских камерах. Надо было проходить вдоль всего здания над "общими" камерами, так как слуховое окно находилось на другом конце. То заскрипит балка под чьей-либо ногою, то кто-нибудь из нас оступится и произведет шум. "Гуру-ру-ру-у"...-- раздавались снизу из камер десятки голосов; но потом вдруг голоса, точно по сигналу, умолкали -- наступала мертвая тишина; видимо, прислушивались к нашим шагам. И опять новый неосторожный шаг с нашей стороны на чердаке,-- слышался скрип балки или доски под ногами,-- и опять раздавался снизу гул голосов. Гулом этим арестанты словно старались заглушить наши шаги по чердаку.

 Как бы там ни было, но мы добрались до слухового окна: вот оно перед нами, отпертое, смотрит прямо во двор! Ночь была не совсем светлая, так что отдаленные предметы нельзя было хорошо различать. Белая легкая изморозь покрывала деревянную крышу здания. Надо было вылезть из слухового окна на крышу, доползти до конька крыши и затем спуститься на противоположную сторону здания. Стоя у открытого слухового окна и глядя во двор, мы слышали сзади шаги часового, стучавшие об мерзлую землю; он ходил вдоль заднего фасада здания, где мы должны были прыгать на землю. Итак, часовой ходил и там! Оказывалось, что бегство этим путем не представляло для нас никаких преимуществ перед побегом через окно. Разве только то, что здесь не надо было пилить решетки. Но лишь только мы выползаем на крышу, эти мерзлые, покрытые инеем доски начнут трещать, и это, конечно, привлечет внимание часового, а может быть, даже услышат солдаты, помещающиеся внизу, именно в этой части здания. Если бы нас было один или два, а то -- шесть человек. Немыслимо было всем шестерым так тихо пробраться, чтобы не услыхали. Кроме того, глядя вниз на землю, мне показалось теперь, что было очень высоко от крыши до земли и что прыгать с такой высоты на мерзлую, твердую землю опасно.

 -- Наверно сломаешь ногу!-- шептал я Петрову, стоявшему возле меня.

 -- Пустое!-- шопотом ободрял он меня.-- Смело прыгай! Ты любишь волю?-- шептал он мне, даже наклонясь к самому моему лицу.-- Хочешь воли? Прижми руку к сердцу -- и прыгай!

 Но сомнение росло и усиливалось во мне со всяким мгновением; опять действительность оказывалась не такой вблизи, какой она представлялась из-за решетки, издали. В довершение всего кто-то обратил внимание на тень, черневшую во дворе, возле стены здания; высказано было предположение, что это часовой, и тут мы уже окончательно пришли в уныние. Нерешительность овладела всеми; впрочем, не всеми: Волошенко молчал, а Петров категорически продолжал настаивать на побеге.

 -- Это, может, еще и не часовой... Кто знает, что там чернеет!-- говорил он нам.

 Но если это даже был и не часовой, то там, сзади здания, где надо было прыгать с такой высоты на мерзлую землю, там наверно ходил часовой, и, очевидно (по крайней мере, мне в ту минуту до наглядности это было очевидно), что рассчитывать на успех не было ни малейшего основания; если одному или двум еще и мог удаться прыжок, то из шести по крайней мере одному, а то и двум, конечно, придется попасть на штык часовому: достаточно споткнуться и не устоять на ногах.

 Мы решили воротиться в камеру.

 -- Мне ворочаться нельзя,-- проговорил тогда Петров.-- Вам другое дело, а мне нельзя. Накажут... Партия осмеет меня.

 Петров решил остаться у слухового окна; с ним пожелал остаться и Волошенко. Остальные четверо нас пошли назад той же дорогой, по балкам чердака. Мы добрались до дыры и спустились обратно в камеру. Обескураженные, мы прилегли на нарах и в темноте молча стали ожидать конца.

 Прошло много времени, или, по крайней мере, мне так показалось, что прошло много времени. Во всем здании царила мертвая тишина, только за нашими окнами слышались ровные шаги часового, словно огромного маятника, выстукивавшего свое мерное "тик-так". Я ждал чего-то -- сам не знал, чего -- напряженно вслушиваясь. Вдруг среди этой тишины донесся отдаленный хриплый крик. "Караул!" Мое сердце учащенно застучало.

 "Вот-вот загремит выстрел"!-- мелькнуло в моей голове.

 Но выстрела не последовало. Я услышал шум во дворе, голоса, громкие хлопанья калитки, и мимо наших окон пробежало несколько человек. Арестанты в камерах зашумели, заговорили сразу все. Солдаты пробегали мимо наших окон (что это были солдаты, я догадывался по звону ружей), заворачивали за угол и мчались по заднему фасаду здания. Там должно было что-то совершиться!

 "Бежали или нет?" -- мелькали в голове вопросы. Шум во дворе и в камерах усиливался. По двору пронеслись какие-то крики. В эту самую минуту послышались чьи-то тяжелые, совсем неосторожные шаги вверху, на чердаке. Мы зажгли свечу. Через дыру в камеру влез Волошенко.

 С чердака спустился Волошенко и уселся на верху печки, свесив ноги вниз. Он был бледен и сидел несколько мгновений молча; раза два сорвались у него слова: "А! Сукин сын!" -- видимо, относившиеся к Петрову, но что эти слова выражали у него в ту минуту -- брань или похвалу и удивление (так как известно, что это выражение в устах русского иногда может выражать и похвалу) -- не берусь определять. Немного успокоившись, он рассказал, как было дело.

 Вылезши благополучно через слуховое окно на крышу, так как никакого часового во дворе не было (на другой день мы убедились, что в самом деле там стоял деревянный столб), и добравшись до конька, они стали опускаться вниз на противоположную сторону здания по несчастью как-раз в то время, когда часовой шел в их сторону.

 Они уже спустились на самый край крыши, когда часовой, поровнявшись с ними, точно по инстинкту, поднял голову и посмотрел вверх. Петров прыгнул прямо на него и моментально убежал в лес. Часовой совершенно растерялся и принялся кричать. Волошенко же не прыгнул, остался на крыше и сидел там до тех пор, пока не сбежались солдаты.

 -- Стреляй его!-- крикнул один из них часовому.

 -- Не смеешь: я политический,-- отозвался Волошенко; и после того он полез вверх по крыше, перевалил на другую сторону к слуховому окну и по чердаку добрался до камеры.

 Волошенко еще сидел на печке и поплевывал вниз. Возле нашей камеры послышался шум; с громом и звоном отперлась дверь, и на пороге показался этапный офицер, а сзади его толпа солдат с ружьями.

 -- Боже мой! Боже мой!-- всплескивая руками, завопил он.-- Что вы сделали со мною, господа!-- Полное отчаяние звучало в его голосе.

 -- Политические все налицо; бежал уголовный,-- заметил ему кто-то из нас.

 И только когда он уверился, что бежал не политический, а уголовный, тогда успокоился. Само собою разумеется, что обо всем этом составлен был акт, осмотрена была дыра на чердак, проделанная в потолке; лазили даже к слуховому окну. Офицер грозил заковать нас в наручники, но, видимо, человек он был добродушный, может, и скандала хотел избежать, и дело ограничилось лишь тем, что за нами с этого дня учрежден был более внимательный надзор: во время пути возле наших телег всегда шло два -- три солдата, а во время остановок на этапах нас затворяли в камере и нередко у дверей ставили часового.