К вечеру мы прибыли на полуэтап. Здесь я опять увидел одноэтажное деревянное здание с решетчатыми окнами и высокий частокол, обносивший двор. Огромные досчатые ворота оказались заперты в ту минуту, когда партия наша подошла. У запертых ворот арестанты остановились и выстроились в два ряда. Староста суетился, стараясь придать этим рядам прямую линию. Унтер-офицер сосчитал арестантов и тогда распорядился отворить ворота. Ворота растворились. Раздалось оглушительное "ура", и арестанты со всех ног бросились в ворота, давя и толкая друг друга. Произошла неистовая сутолока: крик, брань, звон цепей... Толпа так плотно сжалась в проходе, что казалось -- вот-вот готовы были выломаться боковые столбы ворот. Передние, которым удавалось вывертываться из этих тисков толпы, опрометью мчались к зданию, вскакивали в камеры и занимали места на нарах. Весь вопрос в том и заключался, чтобы захватить удобное место для ночлега. Нужно однако сказать, что лучшие места уступались во всяком случае бродягам, пользовавшимся известным значением в партии.
Эта штурмовая сцена с небольшими видоизменениями повторялась потом всякий раз, когда партия приходила на ночлег и входила в этапный двор.
После того, как наша партия вошла во двор, в'ехали телеги с вещами, и арестанты принялись их разгружать. Потом телеги уехали, ворота заперлись, и у калитки поставлен был часовой.
Расположение камер почти по всем этапным зданиям было одинаково, и этот первый полуэтап, насколько могу припомнить, не отличался от других. Дворянские камеры, имевшие отдельный коридор с выходом, находились в переднем фасаде здания, обращенном окнами к улице (этапы и полуэтапы стоят обыкновенно в конце села). В боковом фасаде, тянувшемся вдоль двора, были две так называемые "общие камеры", из которых одна глядела окнами наружу, другая -- во внутрь двора. В задней части здания были камеры для семейных арестантов, и там же, в другом только отделении, помещался конвой.
Прибыв на полуэтап, арестанты прежде всего занялись приготовлением еды. Во дворе разложены были костры. Всякий готовил себе из тех продуктов, которые ему удалось купить у сельских женщин, появившихся в этапном дворе вскоре после прихода партии. Арестанты получали паек от офицера по десяти копеек на всякого (лица дворянского звания по пятнадцати) и на эти деньги делали свои закупки.
С приближением сумерек арестантов загнали в камеры, еще раз проверили (сосчитали) и заперли на ночь.
Камеры были так малы (по сравнению с числом арестантов), что нехватало всем места на нарах; почти половина разложилась со своими мешками и подстилками под нарами, на полу и в коридорах. Многие поместились у нас, в дворянской камере, чему, впрочем, мы были весьма рады, так как это давало нам возможность поскорее завязать знакомства.
Только выходные двери были заперты на ночь, так что арестанты могли свободно переходить из одной камеры в другую; кроме того, как я уже сказал, они пользовались и коридом для помещения. В коридоре в углу, около выходной двери, были поставлены на ночь огромные "параши"; в том же коридоре, но на противоположном конце поместился майданщик с своим сундуком, в котором сохранялись припасы кирпичного чаю, сахару, сальных свечей, табаку и других принадлежностей, нужных для арестантов. "Майдан" являлся таким образом чем-то в роде подвижной лавочки в партии, а вместе с тем, а то даже, пожалуй, и главным образом, игорным домом. И теперь возле майданщика горели свечи, и вокруг разостланных на полу халатов сидело около десяти человек и играло в карты.
В камерах между тем стоял страшнейший гам и шум, и среди этого шума раздавались время от времени резкие звенящие удары по железу. Эти удары производились по кандалам. Арестанты удлиняли заклепки в кандалах в том кольце, которое обхватывало ногу, для того чтобы можно было сбрасывать кандалы через пятку. Я убежден, что этот звон разбиваемых кандалов прекрасно слышали и солдаты и офицеры, но не обращали на это внимания. Тот самый офицер, который еще сегодня утром перед отправкой из Красноярска так тщательно осматривал у всех кандалы и приказывал кузнецу их заклепывать, раз находил у кого-нибудь неисправными, этот самый офицер теперь спокойно слушал, сидя в своей комнате на полуэтапе, как арестанты разбивали эти только-что сделанные заклепки.
Свободное копирование
