Наконец наступило 11 февраля. Насколько припоминаю, была масленая, и к Ивичевичу, жившему в доме Коссаровской, собралась довольно большая компания с целью провести вечер. Тут были Брантнер, Позен, Стеблин-Каменский, Армфельд Наталия, брат Ивана Ивичевича -- Игнат и другие. Орлов же, Ковалевская, Свириденко, Дическуло и я отправились из дома Коссаровской к Бабичевой (о которой я упоминал выше), жившей тоже по Жилянской улице.
Таким образом наша компания разделилась, и в то время, как мы находились у Бабичевой, вот что произошло в доме Коссаровской.
Компания сидела в комнате Ивана Ивичевича и весело разговаривала, когда в передней послышался шум, отворилась дверь и показались жандармы.
-- Здесь живет господин Дебагорий-Мокриевич?-- спросил Судейкин.
-- Никакого Дебагорий-Мокриевича здесь нет,-- ответил Ивичевич.
Тогда Судейкин захотел узнать, кто были они все. Но Иван Ивичевич вместо ответа схватил револьвер, который у него всегда лежал заряженный под подушкой, и подошел к дверям. За Иваном приблизился к дверям брат его Игнат и Братнер, тоже оба вооруженные револьверами. Кто сделал первый выстрел -- неизвестно; на суде вопрос этот остался нераз'ясненным, так как никто не помнил. Жандармы, как потом показывал на следствии сам Судейкин, были в панцырях. Раздался залп с одной и с другой стороны. Унтер-офицер Казанкин стоявший впереди, упал у самых дверей; пуля попала ему в лоб несколько выше носа. Он был убит сразу. Судейкина ударила одна пуля в грудь, но панцырь спас его. В комнате возле самой двери упал раненый Иван Ивичевич, а за ним упал и брат его, Игнат. Брантнер продолжал стрелять, хотя тоже получил рану. Кто еще стрелял из революционеров, на следствии не было выяснено. Известно лишь, что в то время, как одни стреляли, другие уничтожали и жгли компрометирующие бумаги. "Ножами их, братцы!.." -- кричал лежавший на полу Иван Ивичевич. Оба брата Ивичевичи были смертельно ранены и не могли уже больше подняться с земли.
Жандармы сробели и отступили. Тогда Позен, Армфельд и другие, уцелевшие от пуль, подняли с полу братьев Ивичевичей, положили их на кровать и принялись хлопотать об их ранах. Между тем Роман, раненный в голову, вышел на Крыльцо. Здесь ему сделалось дурно; он упал на землю и в полусознательном состоянии прополз еще до калитки, ведшей в сад, где окончательно потерял сознание и откуда был потом поднят. Брантнер тоже выскочил из дому. Нужно сказать, что все это происходило во флигеле стоявшем в глубине двора. Брантнер пробежал через весь двор к забору, огораживавшему от улицы, и стал на него взбираться. Однако здесь он почувствовал, что не может владеть одной рукой, и в обморочном состоянии свалился с забора вниз. Кроме руки, он был ранен еще в поясницу. В обморочном состоянии он потом был найден жандармами и взят.
Итак, Судейкин с жандармами бежал из дома Коссаровской. Это вполне выяснено было на суде. Он послал в военную казарму за подкреплением, и когда солдаты явились, отправился с ними на квартиру Бабичевой, где, как ему было известно по донесениям шпионов, находилась другая половина нашей компании; в доме же Коссаровской он предоставил окончить дело другому жандармскому офицеру. Когда жандармы, подкрепленные солдатами, явились вторично в квартиру Ивичевича, то здесь уже никто не думал сопротивляться. Тем не менее, занявши переднюю, они поторопились припереть дверь, ведущую в комнату Ивичевича, так что когда понадобилась там вода для раненых, то оттуда нельзя было выйти. Только после обещания со стороны бывших в комнате, что они не будут стрелять, жандармы осмелились отворить дверь и войти в комнату.
После того все вещи, находившиеся в комнатах моей и Ивичевича, были собраны и отосланы в полицейский участок. Подняли во дворе лежавших без чувств Романа и Брантнера и вместе с смертельно ранеными Ивичевичами отправили их в городской госпиталь. Остальных, находившихся в комнате, перевязали зачем-то веревками, хотя никто из них не сопротивлялся, и связанных доставили в Лыбедский полицейский участок.
Ничего этого, конечно, мы не знали и мирно сидели у Бабичевой вокруг стола, на котором шипел самовар. Хозяйка наша в этот вечер была весьма гостеприимна. Пробыв некоторое время, Свириденко и Дическуло ушли, так как они предполагали посетить в этот вечер одну сходку.
Тотчас после их ухода с улицы донесся звук, похожий на револьверный выстрел. Помню, кто-то из нас вышел в сени, чтобы послушать, но затем воротился и заявил, что это хлопнула дверь в соседнем кабаке. Мы успокоились и опять принялись пить чай, как вдруг раздался необыкновенный шум в сенях; послышался звон оружия.
Двери комнаты, где мы сидели, порывисто растворились настежь, и моим глазам представилась плотная шеренга солдат с ружьями наперевес, устремленными в нашу комнату.
-- Господа, прошу сдаться! Я -- жандармский офицер,-- раздался звучный голос оттуда.
Я взглянул и увидел с правой стороны солдатской шеренги, в самом углу коридора, слабо освещенного светом, падавшим из нашей комнаты, высокую фигуру в военной фуражке и в широком военном плаще. То был капитан Судейкин.
-- Мы не крепость,-- шутливо заметил я в ответ на требования Судейкина "сдаться".
-- Однако ваши товарищи...
За шумом я не расслышал конца фразы. Больше всех подняла шуму в это время наша хозяйка: она стала навзрыд плакать и метаться по комнате и коридору, как угорелая.
Сделав поверхностный обыск, так как Судейкин все еще предполагал, что при нас имеется оружие, и не найдя ничего, солдаты окружили нас двумя тесными рядами и повели в участок.
Свободное копирование
