Ночью 23 февраля 1878 года я был разбужен легким стуком в окно, выходившее на улицу. Окликнув тихо, я узнал по голосу Валериана и поспешил открыть калитку. Помню, ночь была сырая и холодная, и потому, быстро воротившись в комнату, я лег в кровать и принялся зажигать лампу, стоявшую на столе, в то время как Осинский следовал за мной. По шуму шагов я догадался, что он был не один. И действительно, с ним явился Иван Ивичевич и еще другой товарищ.
Мне живо представляется теперь та минута, когда Осинский, войдя в комнату, подошел к моей кровати, нагнулся и, глядя сверху пенсне, стекла которого успели сразу запотеть в комнате, тихо произнес:
-- Котляревский убит!
-- Когда?-- спросил я, чувствуя, как меня словно варом обдало от этой вести.
-- Только-что... Мы прямо оттуда.
Я задернул плотнее занавеску у окна, чтобы с улицы не было видно света, и стал расспрашивать, как это произошло. Осинский сообщил мне, что они настигли Котляревского, возвращавшегося откуда-то, почти у самого его дома и тут напали. После первого выстрела он свалился на землю и поднял страшный крик. Тогда они сделали по нем еще один или два выстрела и затем убежали. Так как Котляревский был в шубе и раны от револьверных пуль могли оказаться не смертельны, то Ивичевич хотел подойти и ударить его еще кинжалом; но другие его удержали от этого; опасно было оставаться дольше на месте, куда всякую минуту могли сбежаться люди.
-- Бее равно дело покончено!-- сказал в заключение Осинский.
Некоторое время я сидел на кровати молча, если можно так выразиться, переваривая факт; и, должен сознаться, никак не мог его переварить; дрожь пробегала по спине, и какое-то тяжелое, страшно тяжелое и неприятное чувство стало мало-по-малу овладевать мною.
-- Вы здесь ночуете?-- спросил я.
-- Понятно. Куда же итти? Теперь, вероятно, страшная погоня идет по всем улицам.
-- В таком случае ложитесь, и надо тушить лампу.
На полу разостлана была одежда, и они втроем легли. Я погасил лампу; в комнате стало темно.
Некоторое время я лежал молча; но потом мне захотелось узнать, по каким улицам они бежали и не было ли за ними погони. Осинский сказал, что бежали они сначала по Прорезной, а затем мимо Золотых ворот по Подвальной и что ни одного человека не было слышно сзади их.
-- Ну, отлично! Будем спать,-- заметил я.
Но заснуть я не мог. Мои нервы были необыкновенно возбуждены. Руки и ноги никак не могли согреться. Я принялся напряженно вслушиваться в ночную тишину. Но на нашей улице все было тихо. Ни один извозчик, ни один пешеход не нарушал царившего спокойствия. Еще прошло некоторое время... Вдруг где-то далеко послышался ровный, продолжительный грохот, словно бой барабана. "Тревогу бьют",-- мелькнула у меня мысль. Я ощутил новый наплыв неприятного чувства, никогда раньше не испытанного мною, и невольно приподнялся на кровати, чтобы лучше вслушаться. Тут был и страх, страх не перед одной ответственностью и наказанием, а, так сказать, перед самим фактом, и недовольство этим фактом, и чувство какой-то отчужденности: я видел, что для Осинского это было свое, близкое дело, а для меня оно было чужое.
-- Валериан, слышите?-- спросил я шопотом.
-- Слышу.
-- Как-будто барабан бьет.
-- Да.
Мы замолкли, и я опять стал слушать. Но грохот не повторялся более. Может быть, это проезжали экипажи по мостовой где-нибудь по Владимирской улице.
-- Кто это так громко храпит из них?-- спросил я.
-- Это Иван,-- ответил Осинский.
-- Они оба спят?
-- Оба.
Но Осинский не спал. Уже я начинал дремать, а сквозь сон слышал, как он все еще ворочался на полу и тихо покашливал.
Свободное копирование
