На 27 февраля ожидались новые беспорядки, и уже за три дня до этого кое-где были скопления рабочих масс. Особенного значения им не придавали, ничего необыкновенного не предвиделось, но полиция была начеку, принимались, как всем было известно, какие-то необыденные меры, решено было с демонстрантами поступить более энергично, чем прежде. Новый министр внутренних дел Протопопов, креатура Распутина, хотел показать, что он строгий и дельный администратор, что шутки с ним плохи. Он всюду, где только мог, хвастал и кричал, что он миндальничать, как его предшественники, не намерен и раз навсегда беспорядкам положит конец. Но цену ему знали, и никто его словам не придавал серьезного значения.
27 февраля действительно на Невском и прилегающих улицах начал стекаться народ; как всегда, преобладали рабочие, но было более, чем обыкновенно, праздношатающихся, любопытных посмотреть, чем Протопопов удивит. Настроение улицы было, как всегда в этих случаях, повышенное, но отнюдь не грозное. Классовой злобы тогда еще не было, как уже сказано, почти все слои общества разделяли неудовольствие против Протопопова, и в толпе между людьми, судя по их наружности, принадлежащими к самым разнообразным классам общества, велись мирные разговоры.
Вот на углу Невского и Садовой стоит какой-то странного вида субъект, одетый не то в пальто, не то в халат; шапки на нем нет, глаза блуждают, он, как-то нелепо разводя руками, что-то бормочет. Несомненно, душевнобольной.
- Батюшки, - говорит какая-то старушка, - еще беды натворит. Городового бы кликнуть, пусть отведет в полицию.
- Что ты, бабушка, перекрестись! Городового? Разве не знаешь, кто он такой? Это наиглавнейший министр, сам Протопопов.
Кругом смеются. Словечко подхватывают.
- Так вот он каков!
- Ай да министр!
- Господин городовой, - вежливо дотрагиваясь до фуражки, подходит к городовому студент, - позвольте вас спросить.
Тот козыряет.
- Этот господин, - он указывает на больного, - правду говорят, что это новый министр?
Городовой свирепеет. Толпа хохочет.
- Проходите! проходите, господа!
Везде наряды полиции, отряды казаков шагом двигаются взад и вперед. Это не нарядные гвардейские казаки, которых привыкли видеть петроградцы, а какие-то не то солдаты, не то мужики в обтрепанных казакинах.
- Тоже воинство!
- Щелчком перешибем!
- Одно слово, протопоповская гвардия!
- Проходите! проходите, господа!
Но над городовым трунят, напирают. Городовые, сперва сдержанные, мало-помалу выходят из себя. Околоточные сперва просят, урезонивают, потом ругаются. И в толпе слышны уже грозные окрики, ругань. Толпа волнуется, делается агрессивнее, казаки уже не шагают, а рысью носятся взад и вперед, конями напирая на людей.
- Черти проклятые!
- Стыдно идти против своих!
- Драться с немцами не умеют, а своих давят!
Кто-то пытается говорить речь, но от гула не слышно.
К концу Невского, ближе к вокзалу, толпа стоит стеной и все увеличивается. Полиция выбивается из сил, неистовствует. Возбуждение толпы растет. Казаки работают нагайками - тщетно. Теперь уже чувствуют какое-то дикое возбуждение, ненависть, которая охватывает и посторонних. Толпа ревет, слышны глухие удары, звук разбитых окон.
- Шашки вон! - раздается команда. И вдруг - выстрел ли, удар ли. От гула толпы не разберешь. И какой-то полицейский как-то нелепо вскидывает руками, приседает, выпрямляется и как сноп падает. Толпа внезапно замерла.
- Ура! - раздается жидкий голос.
- Ура! - ураганом вторят тысячи голосов.
Рев, гул, все заволновалось, смешалось. Казаки вперемежку с толпой, толпа гогочет, ревет. Что происходит - разобрать нельзя.
Я кое-как протискиваюсь, сворачиваю на Надеждинскую. Чем дальше от Невского, тем меньше народу. Около Бассейной вид улицы как всегда, как будто на Невском ничего не произошло.
Обгоняет меня группа молодежи.
- Здорово! - говорит один.
- А ты видел, как он грохнулся!
- Так им, мерзавцам, и нужно!
- Вы с Невского? - спрашивает меня какой-то старик.
- Да.
- Правда, что там убивают городовых?
- Вздор! - отвечает за меня другой прохожий и останавливается. - Не городовых убивают, городовые калечат народ.
- Уже много убитых, - говорит другой.
Около нас собирается группа. Никто не слушает, что говорят, не расспрашивает; все уже все знают.
- Одних убитых восемьсот…
- Гораздо больше!
- Все войско перешло к народу…
- Преображенцы уже вчера перешли…
- Вздор-с! - строго говорит отставной капитан.
- Не вздор-с, а правда. Мне пер…
- Преображенцев тут нет…
- Нет, есть!
- Это только запасная рвань…
- Все равно преображенцы.
Капитан сердито пожимает плечами и уходит.
- Не любишь! - ехидно говорит юноша в форме телеграфиста.
Я иду дальше. Группа за мной растет.
Вечером вид улицы был как всегда.
В городе говорили о происшедшем, но как о незначительном. Кое- кто волновался, но никто еще не предполагал, что выстрел на Невском по своим последствиям был роковым.
Свободное копирование
