Свой доклад на другой конференции он начал так:
- Мой трехлетний сын (человеку под пятьдесят. Не киносветило. Совершенно слепой. Почти ничего не слышит. Сыну три года. Значит, жена молодая. Присутствующие переглядываются. Внимание завоевано) очень любит сладкое, а ему нельзя, врач запретил – диатез. А он ревет, плачет, просит конфетку-шоколадку.
Семья поручила мне провести с сыном воспитательную беседу. Ну я – демагог международного класса, провел воспитательную беседу, объяснил ребенку, что конфетка – бяка, что шоколадка – гадость, и, удовлетворенный, откинулся.
А ребенок, сынок мой, в рев.
- В чем дело? Я ведь объяснил тебе, что конфеты – это гадость. Разве ты не понял?
- Поооняяял. Но я очень люблю эту гадость.
Этот анекдот иллюстрировал то обстоятельство, что советские философы и методологи только и делают, что критикуют достижения иностранных коллег. Ну что же вы друг другу доказываете одни и то же, что все, что делается за рубежом, - гадость. Попробуйте сами что-нибудь сделать.
Мы любим эту гадость!
Ракитов сам рассказывал мне, что ему пришлось как-то выступать следом за Щедровицким – признанным основателем, лидером и вождем деятельностного подхода, одно время очень в стране популярного.
Щедровицкий, сам незаурядный ритор, предлагал всякую деятельность алгоритмически по шагам расписывать.
- Выхожу я сразу вслед за ним и начинаю строго по его схеме по шагам рассказывать как надо штаны с себя снимать... Хохот был страшный. Когда доклад закончил, Георгий Петрович ко мне подошел, за плечи обнял:
- Ну ты, Анатолий Ильич, повеселил меня. Если бы ты на расстегивании ширинки остановился, мне бы кранты, полный конец. Но ты не удержался, дальше пошел, и напряжение упало. Видишь, я жив остался.
Когда его отца арестовывали, следователь не зло, а просто, чтобы успокоить плачущего мальчика, стукнул его рукоятью пистолета по голове (так в официальной биографии. Мне он сказал, что он, девятилетний, бросился на следователя защищать отца, - более романтическая версия. И более похожа на Ракитова), травма дала о себе знать.
Потом он начал слепнуть и, еще не ослепнув окончательно, начал еще и глохнуть. Осознав, в каком положении он очень скоро окажется, Анатолий Ильич решил запастись знаниями, стал спешно изучать языки, много читал. А память у него, слава Богу, была замечательная.
Тело надо было тоже тренировать, ведь ему грозил последовательный неотвратимый паралич. Он научился плавать уже слепым, кататься на коньках и лыжах.
Рекордная воля.
Волевой гений.
Закончил школу, поступил на философский факультет МГУ, закончил, пошел на исторический, на математический. Три факультета. И неукротимая работоспособность.
Когда мы с ним познакомились, у него действовало только правое ухо. Мы ставили два кресла в его квартире, если можно так выразиться, валетом, чтобы мой рот был максимально близок к его правому уху, и так я читал ему свою диссертацию.
Как-то А. И. попросил проводить его недалеко после чтения. С удовольствием. Встал, вышел из комнаты в коридор, снял его пальто, держу его, чтобы ему было удобно. Обычная вежливость.
Идет Ракитов, как все слепые, руки впереди, как у боксеров. Неожиданно для него наталкивается на что-то, раньше, чем должно было случиться, - вешалка. Секунда размышления.
- Валерий! Это вы хотите мне помочь? Спасибо, милый. Никогда этого не делайте. Я должен по возможности все, абсолютно все делать сам. Я не имею права делать себе послабление, мне нельзя расслабляться, только напряжением в каждый день, в каждый момент я могу остаться человеком. Благодарю вас, конечно, но прошу – не надо.
Очень похожие слова Татьяны Павловны Константиновской.
А. И. стал вторым человеком в моей жизни, кто предложил мне уехать.
- Вы же не дурак, Валерий. Вы же не станете ждать, когда вас будут выгонять насильно. Или начнут топить вашими собратьми печи.
- Там, на Западе, гораздо лучше работать. Свой дом, огромная веранда, тихо, спокойно, ты сидишь за столиком с пишущей машинкой, а чудесная блондинка у тебя под столом...
Его разговоры на сексуальные темы, достаточно как и все, что он говорил, острые, я пропущу. Деликатность требует. В смысле – запрещает.
- Если они хотели вас завалить, они сделали непростительную ошибку, допустив меня в ваши оппоненты. Вы же знаете, чемпион мира по демагогии, раз уж вы попали ко мне, я вам гарантирую успешную защиту...
Иногда меня домой провожают. Масса неудобств. И провожатому, спасибо ему, он на меня сколько своего времени убивает, да и мне. Ему, например, по пути куда-то зайти нужно, понять можно, а я сиди, жди. Он же меня к тому же в новый для меня район завел, как мне выбраться? Приходится прислушиваться к тому, о чем говорят, вмешиваться, всех побеждать...
Иной раз иду, тороплюсь, палочкой стучу, хоть бы одна сука помогла. Того хуже через улицу переходить. Я ведь не вижу даже, где это (эпитет) переход. Не вижу, какой там (эпитет) свет на светофоре. Ну постою на краю тротуара, постучу палочкой.
Иногда кто подойдет, предложит проводить. Но это редко. Все ведь спешат, никому дела нет до чужого слепого. Что же мне, подыхать на этой стороне улицы?
Выставляю палку вперед и иду, как могу, ору при этом: «Вы что..., не видите, что я слепой, дайте... дорогу перейти». Вот жив пока. Народ, наверное, вокруг хохочет...
Валерий! Что это за пессимизм такой! Вы ведь молодой еще человек и здоровый. Я вот слеп и скоро совсем оглохну, что вы думаете, стану скулить и нюнить? Мне вставят штырь в зад (конечно, он сказал круче) и будут по азбуке Морзе передавать информацию о мире. А я буду продолжать властвовать!!!
Я наябедничал ему, что у нас лектор по истории КПСС, тоже незрячий, такой оголтелый патриот, что наших коммуняк напугал.
- Не путайте. Это я незрячий, а он – слепой!
Свободное копирование
