Восторженным приветствованием Указа о вольности дворянства мы кончим краткий обзор жизни и службы семи поколений старинного рода служилых помещиков. Первая глава посвящена совсем бледным, теряющимся в безличной массе поместного ополчения поколениям конца XVI и начала XVII веков. Чем ближе к новым временам, тем больше, конечно, сведений о занимающих нас представителях дворянского сословия, тем сведения обильней бытовыми подробностями. Но обзору могут поставить в упрек, что среди этих подробностей недостаточно выделяются темные явления старой дворянской жизни -- уклонения от службы, обманы, побеги и прочее; тем более что подобный же упрек мы делаем своему главному источнику, запискам Болотова. Действительно, предлагаемая работа почти не занимается этими явлениями; но их, полагаем, уже достаточно выяснили и оценили во множестве статей и исследований; по нашему же крайнему разумению, они неизбежное и совершенно естественное последствие общего положения служилого класса и ни в каком особом освещении более не нуждаются. Профессор Романович-Славатинский справедливо говорит, что по своему юридическому положению дворянство до 1762 года было тяглым, крепостным сословием и отличалось от других крепостных классов только родом тягла и крепости. Следовательно, личная жизнь служилых людей как закрепощенных должна была сокращаться до минимума, если того требовали обстоятельства; над личностью совершалось некоторое насилие, вызываемое потребностями складывавшегося государства, но для жизни отдельного человека создававшее тягостные, слишком узкие рамки, род прокрустова ложа, в которое укладывался тяглый служака без различия роста, сил и способностей. Но сокращать волю и личные стремления человека можно только до известной степени; в чем-нибудь они должны же были прорываться, хотя бы в самой элементарной форме -- в неисполнении обязанностей, навязанных самым рождением; и дворяне частенько уклонялись, бегали от службы-тягла, как бегали крепостные крестьяне от земли и от помещика, к которым были приписаны.
Эпоха реформ внесла некоторый просвет в эту высшую тяглую среду; тяглому дворянству начали говорить, что оно рождено благородным, что уменьшительные клички унизительны; что оно обязано воспитывать в себе особые свойства и чувства, особенно чувство чести.
Но эти благородные чувства мудрено прививать закрепощенному лицу, лишенному личной свободы. И вот, личная свобода, избавление от закрепощающей службы казались нашему дворянству преддверием рая. Мы читали ликования Болотова и его знакомых, когда, наконец, провозгласили эту свободу; видели, как горячо готовился мемуарист к новому бытию, развивая свой ум, совершенствуя свою личность, как верил, что все счастье человека заключается в личном совершенствовании. К концу обзора естественно возникает вопрос, чего же ожидать от потомка каширских боярских детей, когда с получением вольности из тяглой единицы он обратится в привилегированное лицо? Каким деятелем общества и гражданином отечества сделается он, вернувшись в свои домены полным властелином своей судьбы и своих сельских подданных? Займется ли он местными общественными интересами своего уезда? Но какого уезда -- Каширского, Алексинского, Тамбовского или Епифанского?.. Наш герой без колебаний водворился в старом дворениновском гнезде и скоро, по новому административному делению, оказался в Алексинском уезде. Местные общественные интересы и связи тогда почти не давали себя чувствовать; его предки веками были прикреплены к государственной службе, а не месту. Мудрено требовать от первых вольных помещиков, чтобы они по своему почину вырабатывали эти связи, потому что, опять-таки, века исторической жизни с неумолимой последовательностью обезличивали их предков, слишком долго требовали от них только послушания и терпеливого трудолюбия, качеств безответного вола; и только новые поколения, также твердо воспитанные иными условиями, могли создать предприимчивых и преданных общественных деятелей.
Сознание себя свободным гражданином отечества очень быстро и просто сливалось воедино с приятным пользованием личной свободой. Из многих намеков Болотова заметно, что он готов был считать свои философские упражнения, литературные опыты, впоследствии -- экономические труды за исполнение гражданских обязанностей; впрочем, он принадлежал к числу дельных и лучших людей второй половины прошлого века. Но и его современник, богатый барич, замечтавшийся вольтерьянец, платоническое увлечение просветительными идеями Монтескье и Вольтера, перенесение на родину привычек утонченнейшей цивилизации Франции тоже почитал за гражданский подвиг. А их худшие, неразвитые соседи готовы были видеть в своих жестоких расправах с крепостными тоже служение гражданско-полицейским задачам.
Итак, от нашего представителя сельского дворянства приходится прежде всего ожидать горячего увлечения личной свободой, жадного пользования по мере сил и средств всем, что допускала дворянская вольность. Если предки его были надолго обезличены однообразными принудительными рамками своего бытия, то их просвещенный потомок, пропитанный учением о самоусовершенствовании, оказывался беззащитным от другой крайности -- неумеренного культа свободной личности в ущерб общественности.
Свободное копирование
