1 мая, среда.
Екатерингофское гулянье в сравнении с сокольницким то же, что здешняя толкотня в Лазареву субботу по линии Гостиного двора в сравнении с гуляньем на Красной площади в Москве: узко, тесно, бедно и неуклюже. Нарядных экипажей и охотничьих упряжек нет, а о богатых барских палатках, которые бы служили сборным местом для лучшего общества, как это бывает в Сокольниках, -- нет и помину. Вместо трех-четырех таборов удалых цыган, вместо нескольких отличных хоров русских песенников и роговой музыки, расставленных там и сям по сокольничей роще на полянках, ближайших к дороге, по которой движутся ряды экипажей, в Екатерингофе красуются одни питейные выставки, около которых толпится народ, а по местам сереют запачканные парусиновые навесы и полупалатки -- приют самоварников; при некоторых из этих походных трактиров поются песни и слышится по временам рожок или кларнет; но хриплые, давленые голоса и сиплый дребезжащий звук вполовину расколотого инструмента отнимают охоту наслаждаться такою музыкою.
Пробираясь лесом все дале и дале, мы, наконец, пришли к деревушке, состоящей из ряда небольших однофасадных домишек в три окошка на улицу. Эта деревушка называется Екатерингофскою слободкою и, кажется, есть lе nec plus ultra {Предел (лат.).} гулянья, потому что вереница экипажей от нее поворачивала в обратный путь. Все окна в домишках были отворены настежь, и проходящие могли видеть все, что происходило в комнатах; а происходило в них то, что большею частью происходит у хозяев, угощающих приятелей, наехавших к ним по случаю гулянья, то есть попойка. Проходя мимо одного домишка, вросшего почти в землю, я вдруг увидел предлинную и прехудощавую фигуру, которая, высунувшись из окна, схватила без церемонии за воротник друга и вожатого моего, Кобякова, и с громким восклицанием: "sta viator!" {Стой, путник (лат.).} потащила его себе в окошко, приговаривая: "Так-то, приятель, мимо проходишь, к нам не заходишь; все бы тебе к актерам и актрисам; нет, любезный, теперь не вывернешься". -- "И рад бы, Левонтий Герасимыч, да нельзя; я не один", -- пропищал мой Кобяков. -- "С кем же ты? с актером что ли каким?" -- "Нет, с земляком, который недавно здесь и в Коллегии служит". -- "Так и его проси". -- "Да он, может, не пойдет". -- "Ну так притащи его", -- и вдруг, оборотясь ко мне, Левонтий Герасимыч закричал: "Гей, милостивый государе, как ваше имя и отчество -- не знаю ! покорнейше прошу сделать мне честь пожаловать на стакан пуншу: не то я земляка вашего задушу". Видя, что народ собирается около нас, и опасаясь скандалу, я решился идти на выручку Кобякова, у которого такие приятные и бесцеремонные знакомцы, и сказал, что зайду с удовольствием. Услышав это, Левонтий Герасимыч ослабил железную свою лапу и освободил моего карапузика.
Мы вошли в комнату: с полдюжины гостей сидели развалившись, кто на софе, кто на креслах, и потягивали пуншик. В числе их был один: барин, довольно плотный, с красным угреватым лицом, в синем, выложенном черными шнурками казакине, шелковом пестром канареечного цвета жилете и широких пюсовых шароварах, который брянчал на какой-то балалайке особенной конструкции, припевая себе под нос. Все пальцы пухлой руки его изукрашены были кольцами и перстнями разных величин и фасонов. "Это знаменитый Хрунов", -- шепнул мне Кобяков, как бы желая приятно удивить меня. -- "Кто Хрунов: хозяин или барин с балалайкою?". -- "Барин с балалайкой". -- "Чем же знаменит он?". -- "А вот увидишь".
Между тем долговязый хозяин явился с несколькими стаканами горячего пуншу и прямо к нам: "Милости просим выкушать!". Товарищ мой схватил стакан, но я попросил увольнения, потому что неохотно пью пунш, да и запах родимой горелки как-то неприятно подействовал на мое обоняние. "Отчего же вы не пьете?". -- "Признаюсь, не люблю". -- "Не хотите ли мадеры?". -- "Нет, благодарю покорно". -- "Да, впрочем, мадеры-то у меня и нет; не хотите ли лучше шампанского?". -- "Извините; что-то не хочется". -- "У меня и шампанского нет; но, может быть, вы любите сладкие напитки, малагу, например?". -- "За обедом иногда пью". -- "Ну и малаги нет у меня. Чем же просить вас?". -- "Не беспокойтесь: право ничего не хочется". -- "Да надобно же выпить что-нибудь". Тут приставив указательный палец ко лбу и как бы спохватившись: "Знаете ли вы, -- сказал он, -- у меня есть отличный квас: не выпить ли квасу?". "Квасу выпью с большим удовольствием, -- отвечал я, -- это мой обыкновенный напиток". И вот услужливый хозяин мой побежал за квасом, но чрез несколько минут возвратился с извинением, что квас весь вышел, но зато есть свежая колодезная вода, которую многие предпочитают невской, и потому он советует мне выпить хоть воды. Разумеется, я согласился на воду, едва-едва удерживаясь от смеха.
Обнеся собеседников пуншем, Левонтий Герасимыч обратился к "знаменитому", по словам Кобякова, Хрунову с просьбою потешить новоприбывших гостей песенкою: "Уж не откажите, Матвей Григорьич, не откажите; ведь не часто нам выдаются оказии вас послушать". -- "Почему ж и не так? -- отвечал Хрунов очень самодовольно, -- нас достанет для всех: для вас и для вашего частного пристава, у которого сегодня, после гулянья, я должен быть на _б_а_н_к_е_т_е". И вот "знаменитый" Хрунов, ударив по струнам своей балалайки так сильно, что они чуть не лопнули, запел знакомую песню "Барыня, барыня", но с припевами, как видно, собственного сочинения и такими оригинальными приговорками, что невольно заставил нас внимательно его слушать. Сначала играл и пел он довольно тихо, но по мере того как входил, по выражению хозяина, "в пассию", игра его, пение и поговорки становились все бойчее и бойчее, так что под конец он, вскочив с кресел, начал сперва притопывать ногою в каданс и потом, постепенно оживляясь, как шаман, пустился из всей мочи в пляс, приговаривая на виршах всякий вздор о себе и о других, какой только мог ему придти в голову:
А Хрунов, сударь, Хрунов
Из числа больших врунов.
Барыня, барыня!
У Хрунова ни гроша,
Зато слава хороша.
Барыня, барыня!
У Хрунова нет родни:
Лишь измайловцы одни.
Барыня! барыня!
Между тем начинало смеркаться, и меня подмывало домой. Я напомнил товарищу, что в гостях как ни хорошо, а дома лучше, и звал его в обратный путь; но хозяин, заметив наши сборы, предложил закуску: "Ведь надобно же закусить на дорогу: котлетку, например, или цыпленочка -- что полегче; правда, котлет у меня не стряпают, да и цыплят нет; зато есть славная колбаса и жареный глухарь: покорнейше прошу, сейчас подадут". Но я на этот раз остался глух к приглашенью и, несмотря на явное желание Кобякова отведать колбасы и глухаря, увел его от оригинального обитателя Екатерингофской слободки.
Дорогою Кобяков рассказал мне, что титулярный советник Леонтий Герасимыч Максютин -- его сослуживец и занимает должность столоначальника в Военной коллегии; что он очень любим начальством за свою деятельность и сверх жалованья получает ежегодное награжденье. "Человек очень хороший, -- прибавил Кобяков, -- но престрашный чудак. Недавно женился на мещанке, дочери лавочника, которая принесла ему в приданое тот самый домишко, где он угощал нас, и тысяч пять рублей деньгами. Вот ему теперь и чорт не брат". -- "Ну, а Хрунов что за птица?". -- "Хрунов не только певец и плясун, но и главный полковой актер, отличавшийся в роли Самозванца. {Полковые спектакли на святках и на масленице бывали очень любопытны. Обыкновенно игрались трагедии и, чаще других, "Дмитрий Самозванец" -- пьеса, преимущественно любимая солдатами. В ней можно было встретить иногда Ксению с усами и Георгия двух аршин тринадцати вершков ростом.} Он из солдатских детей, служил унтер-офицером в Измайловском полку, теперь в отставке; поет, пляшет и составляет необходимую принадлежность вечеринок офицеров Измайловского полка и даже самого шефа этого полка, генерала Малютина. {Генерал-лейтенант Малютин и шеф лейб-гусарского полка, Андрей Семенович Кологривов, были известные bons vivants {Гуляки (франц.).} в русском духе. В тогдашнее время о них говорили: "Кто у Малютина пообедает, а у Кологривова поужинает и к утру не умрет, тот два века проживет". Позднейшее примечание.} Малой разбитной: его весело слушать".
Я не хотел возражать, потому что о вкусах не спорят.
Свободное копирование
